Сигиец
Шрифт:
Морэ с натугой переставил увечную ногу поудобнее, болезненно морщась.
— Я им не доверяю, — прохрипел он. — Не понимаю, почему мы до сих пор их терпим.
— Они полезны, — небрежно отмахнулся ван Геер и надменно усмехнулся: — Их хозяева считают, что используют нас в своих целях, не стоит рушить их иллюзии раньше времени. К тому же, — он наставил палец, — именно наши вынужденные друзья поведали мне, что Зюдвинд, Ашграу и Финстер убиты в Шамсите. Ах да, Карим ар Курзан тоже мертв.
Морэ побарабанил пальцами по колену
— Это точно? — вздохнул Морэ.
— Если верить ван Бледу, — чародей нагло заглянул в исписанный лист на столе, — он стоял в стороне и смотрел, пока кто-то резал наших товарищей одного за другим.
— И после этого…
— Ему отдали такое распоряжение, — усмехнулся ван Геер.
Морэ нервно дернул шеей, поправил ворот несвежей рубашки под халатом.
— Мы отдали ему другое распоряжение, — упрямо возразил он. — Мы направили его в Шамсит, чтобы он проконтролировал Финстера, который в последнее время проявлял подозрительную нелояльность нашим идеям. Если ты не забыл…
— Я ничего не забыл, — холодно перебил его чародей и цинично улыбнулся: — Это ты, похоже, забыл, что в нашей партии последнее слово отнюдь не за нами. Это он настоял на том, чтобы в Шамсит отправился именно ван Блед, хотя мы отводили его кандидатуру. Это он заменил наши инструкции своими, не поставив нас в известность.
Морэ поджал губы и не стал скрывать дрожащую руку, которой потер грудь в области сердца.
— Ты знаешь, почему? — тяжело дыша, спросил личный враг ландрийских королей.
— Нет, — цокнул языком ван Геер. — Он не отчитывается ни передо мной, ни перед кем бы то ни было еще. Он делает то, что считает нужным. В этот раз он счел, что нужно отдать пятерых наших товарищей на растерзание нашим врагам.
Морэ упрямо замотал головой:
— Я не понимаю…
— Я тоже, друг мой, я тоже.
Морэ подскочил с кровати, не обращая внимания на боль. Заложил руку за спину, прошелся по комнате взад-вперед. Походка была неуклюжей, но это не мешало Морэ выступать перед парламентом. Даже если в зале заседал всего один человек.
— Лёсеньян — верный сын революции, — остановившись, провозгласил Морэ. — Я еще не встречал кого-то, кто был бы предан и верен делу свержения тирании сильнее, чем он. Он — пример для всех нас. А теперь ты обвиняешь его в том, что он замыслил предательство?
Ван Геер спокойно вытерпел обращенный на него гневный, требовательный взгляд, вальяжно устроившись на стуле.
— Я ни в чем его не обвиняю, — спокойно ответил чародей. — Для обвинений нужны доказательства, а у меня есть лишь подозрения, не достаточные даже для определенных
Морэ вскинул подбородок. Пикировку он проиграл, признал это, но смиряться и не подумал. Повернулся к ван Гееру спиной, дохромал до кровати, мученически кривя лицо, грузно опустился на край.
— Ты не хуже меня знаешь, что Финстер был ненадежным товарищем, — проговорил он мягче, когда отдышался. — Он преследовал больше свои цели, нежели вносил вклад в дело революции.
— Я не сильно жалею о его потере, — надменно бросил ван Геер. — Если бы он не погиб, на собрании я бы лично призвал его к ответу за все его махинации и растраты. Но Ашграу и Зюдвинд…
— Да, они были твоими близкими друзьями, — участливо кивнул Морэ. — Тем сложнее тебе здраво оценивать ситуацию. Возможно, он узнал нечто такое, о чем говорить было опасно, и решил действовать превентивно. Лесеньян знает гораздо больше нас. А Зюдвинд и Ашграу провели слишком много времени вдали от Ландрии. Финстер мог втянуть их в свои махинации.
— Я знал Зюдвинда и Ашграу двадцать лет. Знал их гораздо дольше, чем тебя, всех прочих и даже его, — язвительно напомнил чародей. — Уж в чьей верности я бы никогда не сомневался, так это в верности Зюдвинда и Ашграу.
— Человеческая природа изменчива и непостоянна, — заговорил словами одного философа Морэ. — Предательство заложено в человеке от рождения, и предать может кто угодно, в первую очередь, тот, на кого ты бы никогда не подумал.
Ван Геер удержался от очевидного комментария, напрашивающегося сам собой. Вместо этого продолжил с невозмутимым спокойствием:
— Если бы не Ашграу и Зюдвинд, Финстер давно бы сдал нас всех кабирским властям, а те, в свою очередь, разыграли бы нас козырем в дипломатических играх Мекметдина. Не удивлюсь, если к этому все и шло. Финстер проводил слишком уж много времени в Азра-Касар, играя в шахматы и нарды с визирем султана.
Морэ поерзал на кровати. Он, конечно же, тоже не раз видел рапорты Зюдвинда и Ашграу, в которых оба выражали беспокойство по поводу развернутой Финстером активной деятельности в Шамсите. Не мог упрекнуть их хоть в чем-то, что могло бросить тень подозрений на их лояльность.
— Уверен, на собрании Лесеньян все объяснит, — сказал он, давая понять, что не желает больше продолжать этот разговор.
— Не объяснит, — жестко усмехнулся ван Геер. — Он не приедет на собрание.
— Как? — изумился Морэ.
— Да вот так, — чародей сложил руки на животе, перебирая большими пальцами. — У него нашлись более важные дела, в которые он не посчитал нужным посвятить меня.
Морэ опустил голову и крепко задумался. Если великий революционер что и ненавидел в жизни сильнее тирании венценосных угнетателей, то лишь сомнения. Однажды он позволил себе сомневаться, чем воспользовались его политические противники.