Сидоровы Центурии
Шрифт:
Пристыженный Павлов еще больше проникся настроением лирического героя стихотворения Андрея Вознесенского "Тоска", отчего ему немедленно захотелось напиться, что он и сделал, продолжив погружение в алкогольную нирвану в работавшем до ноля часов вагоне-ресторане поезда "Москва-Новосибирск".
Вскоре после того, как Павлов ушел, попрощавшись и договорившись с Людмилой о скорой встрече в Москве, на которую каждый из них обещал подтянуть, сколько сможет, одноклассников, в купе к Макаревичу заглянул сам начальник поезда тов. Фролов и о чем-то с ним побеседовал. Людмила в это время выносила мусор, общалась с проводницей вагона по поводу
— Что ему было от тебя надо? — спросила она Макаревича, чувствуя, что ей стало как-то не по себе. И тут же ее волнение превратилось в испуг, потому что поезд не просто замедлил свое движение, а покатился по рельсам с противным визгом и скрежетом, как это происходит в результате экстренного торможения.
— Так, пустяки, — успокоил Людмилу Макаревич в наступившей после внезапной остановки поезда зловещей тишине, и уточнил: Оказывается, впереди нас, когда поезд делал остановку в Свердловске, прицепили спецвагон, в котором сейчас едет первый секретарь обкома КПСС. Фамилия его мне совершенно ни о чем не говорит. Так, вот, он сам и его гости уже набрались так, что уже, понимаешь, просят артистов.
— Забашляем?! — обрадовалась Людмила, потирая руки.
— Отнюдь. Я отказался, — ответил Макаревич и зевнул, прикрывая рот ладонью.
— Небось, опять сказал, что не шут у трона короля или что-то в этом роде? — огорчилась Людмила.
— Нет, что ты. Просто сказал, что не в форме, — объяснил он причину отказа и сопроводил последнюю фразу звонким щелчком по своему кадыку. Булькнуло так музыкально, что Людмила чуть не покатилась со смеху.
Поезд снова тронулся в путь. В купе вошла пожилая женщина-проводница и подала им заказанный Людмилой чай.
— А я-то думала, что к поездам дальнего следования только "столыпинские" вагоны с зэками цепляют, — сказала Людмила, прихлебывая приторно-сладкий чай. Она почему- то вспомнила прослушанную ею еще в Москве магнитофонную запись последнего концерта Александра Розенбаума.
— Так "столыпинские" в хвост состава поезда ставят, а специальные вагоны с начальством всегда идут в голове, — со знанием дела ответил на ее вопрос Макаревич, почувствовав своим, недавно выросшим и тут же почему то пораженным кариесом "зубом мудрости", что сладкое ему, наверное, уже противопоказано. Хотя иметь в челюсти не 32, а 33 зуба, — как поначалу полагал он, — наверное, также здорово, как приобрести еще одну, дополнительную, хромосому.
Прошло еще полчаса и Людмила, наконец, спросила Макаревича, который уже приготовился ко сну, какое у него сложилось мнение о Павлове.
— Какого Павлова ты имеешь в виду? Академика? — якобы, не понял ее вопроса Макаревич.
— Диму Павлова, с которым ты пил коньяк, — напомнила Людмила.
— Того самого, которого ты зацепила, когда мы подъезжали к Свердловску? — спросил Макаревич, сожалея о том, что Людмилу, видимо, придется уволить, так как она уже не в первый раз по своей инициативе навязывает ему в общество черт те знает кого. Один кочегар-кореец из Питера чего стоит…
— Именно его! — обиделась Людмила.
— Многообещающий! — ответил Андрей Макаревич и зевнул, давая понять Людмиле, что на дальнейшие ее расспросы он
Людмила так и не поняла, что ее шеф имел в виду под определением "многообещающий": дающий много обещаний, или — дающий много надежд на исполнение сокровенных чаяний. И она заснула, полагая, что в отношении Димы Павлова, в которого она была также влюблена, как и все девочки в ее классе, справедливым может быть только второе значение слова.
………………………………………………………………………………………………………
Однажды, в 2000 году, когда Людмила Панова работала в должности литературного редактора малоизвестного московского коммерческого издательства, ей передали на экспертизу сборник стихотворений молодого поэта Дмитрия Павлова. И ей сразу пришла в голову мысль о том, что, возможно, у ее одноклассника, пропавшего без вести в 1978-ом или в 1979-м году, где-то в Сибири, за двадцать лет вполне мог вырасти и повзрослеть сын. Она не поленилась навести справки, и не ошиблась. В сборнике было много прекрасных лирических стихотворений о дружбе, любви и милосердии, но больше всего ей понравилось стихотворение "XX век", которое она вынесла впереди других стихов, не сомневаясь в актуальности его содержания:
ХХ век — жестокий век.
Он начинался безмятежно.
Никто не запрещал ругать царя
И "Капитал" читать прилежно.
Русско-японская война. Прошла.
Но где-то в безопасном отдаленье.
Легла на сопки грустная ночная мгла.
Но Манифест принес освобожденье.
Волненья улеглись. И снова, как вчера:
"Как упоительны в России вечера"
Внезапная германская война,
Нелепая, как драка у борделя.
Кто виноват? Кто первым вынул нож?
Никто не знает объясненья.
"Мело весь месяц в феврале. И то и дело.
Свеча горела на столе. Свеча горела".
На белом чистом полотне вздымались тени:
Купанье красного коня, кресты, погосты и пожар имений.
Не встал проклятьем заклейменный весь мир голодных и рабов.
Октябрь остался побежденный. Причем, в масштабе мировом.
Не дал народу избавленья ни Бог, ни Царь и ни Герой
В ГУЛАГ добились заточенья своею собственной рукой.
ХХ век — железный век.
Он начинался безмятежно.
Научный и технический прогресс
Дань у природы брал небрежно.
И вот. Их тьмы и тьмы и тьмы:
Чадящих труб, автомобилей разных,