Сицилиец
Шрифт:
— Куда увозить?
— Увози куда хочешь! Можешь к себе домой. Расскажешь ей, что тебя никто не понимает. Она пожалеет.
В этот момент отрывается дверца и выглядывает Инга. Она ёжится под дождём и зло кричит:
— Вы что, потом поорать не сможете? Открывай давай ворота! Сколько здесь торчать ещё?
— Ты сюда не зайдёшь!
— С какого это перепугу? Ты не охерела, сиротка? Открывай ворота!
— Тони, выпускай собак!
Сторож смотрит на меня совершенно ошалело:
— Собак?
— Да,
Он поспешно уходит.
— Ты что, правда её не впустишь? — спрашивает Марко.
— Нет. Увози её!
— Куда везти-то?
— Обратно в аэропорт. Или в гостиницу. Куда хочешь. Мне всё равно.
Приходит Антонио с большим облезлым псом. Собака скалится и не очень убедительно рычит.
— Садись в машину. Марко тебя отвезёт. И если ещё раз тебя здесь увижу вот это чудище будет тебя драть, пока ты не сдохнешь.
— Да я сейчас горло перегрызу и тебе, и твоему псу.
— Давай! Давай, сука, подойди ко мне, увидишь, что будет!
Она на мгновенье замирает, видимо бешеный огонь, прорывающийся из моих глаз, приводит её в замешательство, но гнев, не даёт ей легко принять поражение:
— Ты ещё похоже не понимаешь на кого наехала, здесь все моё, овца! Я сейчас один только звонок сделаю, сюда подъедет несколько крепких ребят и всех вас отымеют по кругу и закопают глубоко в плодородных почвах Этны!
Она кричит всё громче, переходит на визг, распаляется. А я даже не смотрю на неё. Я смотрю на Марко. У меня жар и даже три больших холодных пятна от прилипшей ткани на груди и животе не способны его погасить.
Мы стоим под проливным дождём, разделённые прутьями ворот. Как в кино, как в застывшем кадре — четыре мокрые замершие фигуры под струями дождя. Камера пролетает между нами, захватывая мои окаменевшие соски, просвечивающие сквозь прозрачную от воды ткань футболки, наши неживые лица со стекающими по ним дождевыми струями, сжатые губы, прилипшие волосы, гневные и недоумённые стекляшки глаз. Камера взлетает вверх, сначала медленно, а потом плавно ускоряется и зарывается в косматые тучи, превращая нас в мелкие точки, оставляя среди потоков дождя и слёз, разделёнными на два непримиримых лагеря короткой линией ворот.
Инга ещё что-то орёт, машет руками, но Марко с силой запихивает её в машину, нервно разворачивается и уезжает. Я возвращаюсь к себе. Ничего, завтра приедет папа и сам со всем разберётся… Но только не с тем, что происходит между мной и Марко… А что происходит? Наверное, уже ничего не происходит… По моему разумению он или полный идиот, или редчайший лицемер. Но мне не подходит ни то, ни другое.
Я устало стаскиваю с себя мокрую одежду, падаю в постель и тихонечко вою — протяжно, тоскливо… Хочу уехать. Попрошу Пьерджорджио, пусть пристроит меня в какое-нибудь хозяйство на краю земли. Или уеду в Прагу к Юльке… или в Китай, им виноделы
30. У папы всё не очень хорошо
Самолёт прилетает вовремя. Папа выходит с огромными чемоданами, измученный, с чёрными кругами под глазами. Похоже, ему досталось, но увидев меня, он радостно улыбается, крепко обнимает и долго не отпускает:
— Как я рад, что ты здесь. Как ты? Гонерилья приезжала?
— Да, сразу после твоего звонка. Почему Гонерилья?
— Ты что, не помнишь? Это злобная, неблагодарная дочь короля Лира.
— А, Шекспир, ну да… Приезжала, грозила страшными карами за то, что я её не пустила. Так что надо быть настороже, — я горько усмехаюсь.
— Да, осторожность нам не помешает, идём.
По дороге папа обрисовывает ситуацию:
— Ты знаешь такого человека Эдуарда Сухих?
— Нет, никогда не встречалась.
— Это инвестор Василия Крюкова.
— Да, это я знаю, он часто называл имя, но я его не видела ни разу. Крюков постоянно был с ним на связи.
— Они и сейчас на связи… Этот Сухих, как я теперь понимаю, довольно влиятельный человек. Думаю, даже практически уверен, что это он организовал наезд на компанию.
— Но зачем? Если бы он занимался импортом вина, тогда понятно — он бы мог попытаться таким способом выдавить тебя с рынка. Но он же инвестор. Насколько помню с Васиных слов у него большинство активов в недвижимости. Какой ему смысл?
— Мне создали кризис, проблемы с наличными, проблемы с кредитами, угрозу банкротства. Очень чётко все разыграли и смотри сколько сил на это бросили. А Крюков протянул мне руку помощи, предложил выкупить десять процентов моих акций за неплохие деньги. И выкупил, а потом передал эти акции своему Сухих.
— Но десять процентов не так много, чтобы завладеть целой компанией…
— Ну да… Но у меня половина была записана на Ингу, ещё с давних времён… Тогда все так делали… вроде если прижмёт налоговая, чтоб не конфисковали. Вторая половина была на Тамару, но это мы исправили. А вот с Ингой руки не доходили… Но как она пронюхала? Ведь я ей никогда не говорил об этом. И акции она в глаза не видела. Но как-то же узнала, забрала их у юриста. Ну и… передала свои акции Крюкову, то есть Сухих. И у них очень существенный перевес получился…
— Пап… я к Инге, конечно, не очень отношусь. Извини, что говорю это при тебе, но я думаю, что она просто не понимала все последствия своего шага. Поговори с ней, возможно ещё получится всё отыграть назад.
— Да всё она понимала! Они с Крюковым это всё и спланировали. Он, кстати, директор теперь в нашей компании. Ушлый сучонок! Короче, всё теперь перешло им — и офис, и вся сеть, всё вообще, даже дом и машина. Формально у меня есть акции, но от управления я отстранён и никаких денег теперь не увижу.