Сибиряки
Шрифт:
Девушки, теснившие Нюську, сдержанно рассмеялись. Худой спустил на нос очки, буркнул:
— Здесь приемная комиссия, девушка. Идите к завхозу.
— Это куда? Я же у вас была, вы же…
— Ступайте, девушка, не мешайте!
Завхоз отругал Нюську:
— Вам когда сказано было являться? Вы о чем думали? Где ваша заявка? — И, словно бы пожалев, велел тут же написать заявление и прийти завтра.
— А ночевать где?
— Где сможете. У нас иногородних некуда разместить, а вы…
— А я не иногородняя, да? Мне что, на вокзале толкаться?
— Можете
Нюська сдержалась, чтобы не наговорить резкостей, вернулась к Роману.
— Ты чего, Нюська?
— А ну их! Общежитие не дают, завтра только. Завхоз — ух и вредный!..
Роман, открывая Нюське дверку кабины, обрадовался:
— Ну вот, а я что говорил! Едем к тетке!
— Ни за что!
— Почему?
— Ну что ты пристал! Ты же знаешь…
— Ладно. Посиди тут. — Роман вылез из кабины, хлопнул дверцей.
— Ты куда?
— К завхозу. Может, на двоих место взять, Нюсь?
— Дурак!
Через пять минут Роман вернулся.
— Едем, есть тебе место…
Нюська вцепилась в баранку.
— Куда? К тетке?..
— На, читай, — сунул Роман ей в руки записку завхоза.
Нюська прочла, ойкнула.
— Это как же?
Роман загадочно хмыкнул.
— А нашего брата, шоферов, все любят. Колесики бы крутились. Ты-то любишь, а?
Роман действительно «устроил» Нюську в студенческое общежитие, за что пообещал привезти училищу машину угля. Но Нюське сказал, что завхоз — его старый знакомый, почти родня. Сказать правду — взбрыкнет, в Качуг уедет, а на это не пойдет. Зато теперь Нюська была счастлива и на прощанье даже чмокнула Романа в щеку.
На первом же экзамене, едва Нюська назвала свою фамилию, члены комиссии переглянулись, пошептались и, наконец, попросили что-нибудь спеть.
— А частушки можно? Наши, качугские?
— Можно и частушки, — улыбнулась комиссия.
Нюська откинула косу, набрала воздуха и… оглушила комиссию голосищем. Пришлось начать снова, вполголоса.
— Достаточно, товарищ Рублева, — сказали ей, после того как она допела последний куплет и выжидательно уставилась на комиссию. — Можете считать себя студенткой.
— Ой, правда?!
В тот же день Нюська собралась в Качуг. До начала занятий целых двадцать дней — чего ей тут киснуть? Новые Нюськины подружки чуть не лопнули с зависти: вот так голос! Вот так счастливица! А им-то еще сколько трястись — ведь конкурс-то: три желающих на одно место!
Нюська уже сидела на чемодане, когда ее окликнули.
— Нюська, тебя молодой человек вызывает. Симпатичный!
Неужто опять Роман? С ним бы и в Качуг!..
Но у подъезда ждал ее Житов. Нюська даже опешила.
— Я, Нюся. Здравствуй же. — Он первый приблизился к ней, ласково пожал руку. — Кое-как разыскал… ты не заболела ли, Нюся?
— С чего это вы? — обиделась Нюська.
— Да нет, просто так… Мне кажется, ты побледнела…
— Зачем вы сюда, Евгений Палыч? И люди незнакомые все — что подумают…
— А почему же нельзя, Нюся? — опешил
Нюське стало жаль Житова. Что он ей сделал, чтобы так зло с ним? Разве виноват он, что не легло ее сердце к нему, не шевельнулась в слепых девичьих чувствах любовь?
— Простите меня, Евгений Палыч, груба я… Да и девчат совестно, ведь не дома…
Но Житов повернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь. Нюська проводила его долгим жалостливым взглядом, пока он не скрылся за углом.
До ночи Житов проблуждал по улицам города, долго стоял на ангарском мосту, невидящим взглядом следя за бороздившими зеленую гладь лодчонками и буксирными катерами. Зачем он опять обманул себя надеждой? Зачем рвался из Баяндая, так и не дождавшись пуска механизированной сушилки? Вот и успел, вот и застал на экзаменах Нюсю!.. Почему так все вышло? Чем он разонравился ей? Назойливостью? Так разве это назойливость — один раз в три месяца повидаться! Мечтал, надеялся, верил, отца с матерью обнадежил радостью, а вышло: себя до бессонниц довел, стариков измучил своим молчанием. Эх, Женька, Женька! И Житову до слез становилось жаль себя, своей несчастной молодости, уставших ждать его писем родителей. Хоть бы взглянуть на них, поговорить — все бы легче было…
На другой же день Житов явился к Гордееву.
— Игорь Владимирович, отпустите меня на фронт.
— Что?.. — поперхнулся старик.
— Я хочу идти воевать, Игорь Владимирович. Ведь я молод, здоров. Разве я хуже других, ушедших на фронт?
Гордеев снял пенсне, подержал его перед собой и снова водрузил на нос. Воззрился на Житова.
— Почему так вдруг, Евгений Павлович?
Житов пожал плечами, отвел глаза.
— Мне кажется так лучше… и честнее, Игорь Владимирович.
Гордеев чуточку построжал, но, поймав уклончивый взгляд молодого инженера, грустно и отечески улыбнулся.
— Что лучше и что честнее, Евгений Павлович? Как мне вас понимать?.. Погодите, — предупредил он Житова. — Лучше для вас или для нас? По всей вероятности, для вас. Честнее — это как? Что это?
Житов вспыхнул.
— Зачем эта философия, Игорь Владимирович? Разве вы сами не понимаете, что на нас, молодежь… тыловую молодежь, смотрят совсем не как на героев, — с горькой желчью подчеркнул он. — А мне тем более надо сменить воздух… попытать счастья.
Гордеев привстал. В белых пятнах лицо его стало страшным.
— Да как вам не стыдно, молодой человек, быть таким… таким подло мелким! Одумайтесь, опомнитесь… Я не слышал вас! Я не хочу вас таким знать… уходите!
Житов как ошпаренный выскочил от Гордеева. Долго не мог прийти в себя. За что он так накричал на него?.. Да, конечно, он, Житов, не должен был говорить в таком… фамильярном, что ли… тоне. Но ведь и подлого в этом ничего нет. Хороша подлость — под фашистскую пулю лоб подставлять! Другие вон за «бронь» держатся, откупиться готовы — лишь бы не на войну…