Сибиряки
Шрифт:
— Кирилл ранен…
— Кирилл?
— Командующий, — мрачно поправился подполковник.
— Вы и командующим клички присваиваете?
— Кирилл — мой друг. Мы с ним в Испании еще воевали. А клички… вы ведь тоже меня по имени еще не называли, Ольга Владимировна. — Он открыто, с ревнивым вызовом посмотрел на нее. И потупился, уставился в пол.
— Простите, Константин Петрович, — тихо сказала Ольга, оробевшая в каком-то томительном, теплом предчувствии.
Офицер вздрогнул, поднял глаза.
— Так вот, отвоевался Кирилл… Пока отвоевался. Через два часа в Москву
Ольга молча ждала, не зная, как лучше выразить участие человеку. Не находила слов или очерствела…
— Просил вам передать… Может, с ним полетите? Сопровождающим?
Ольга вся сжалась. Все напряглось в ней. Не отрывая ищущих, полных душевной боли глаз от сникшего вдруг подполковника, старалась прочесть ответ своим мучительным чувствам: «А ты, загадочный, черствый, обезоруживший меня человек — ты-то что скажешь? Хочешь отделаться от меня? Или, жертвуя мной, угодить другу? Разве ты не знаешь, не хочешь понять, что значит для тебя эта генеральская прихоть?..»
— Так уж некому больше сопроводить вашего друга? — с нескрываемой желчью бросила ему Ольга.
— Не в том штука… — Подполковник снова тряхнул головой, но так и не решился сказать что-то главное.
Ольга ждала. Отчаяться, бросить все, вырваться из этого ада туда, где ее уже не достать, или, наоборот, пожертвовать всем: мирной институтской жизнью, диссертацией, собственной свободой — ради вот этого каменного болвана, даже сейчас не видящего ее прямого вопроса…
— Уж не фронтовая ли жена понадобилась вашему именитому другу, Константин Петрович?
Подполковник не выдержал взгляда Червинской, выпрямился.
— Черт меня с этой миссией… А человеку не закажешь. Да и Кирилл — однолюб…
Кривая усмешка застыла на лице Ольги.
— Хороша невеста — жениху времени не было, так аттестованного свата послал. А вы… товарищ сват… вы какого обо мне мнения?
Подполковник, покрасневший до седых волос, вперился в Ольгу.
— Я таких, как вы… первую встретил… — И, отвернувшись, глухо спросил: — Едете?
— Подумаю, — разом просветлевшая, обессилевшая после огромной борьбы, выдохнула Червинская.
Видела, как дрогнули, распрямились плечи, встряхнулась седая копна. Подполковник шагнул к выходу, запнулся о табурет, с сердцем отшвырнул его в угол…
— Нюська! Аннушка!
Запыхавшаяся от бега Феня пулей влетела в палатку, упала Нюське в объятия.
— Он! Он, гляди! Роман твой!.. — тыча в конверт пальцем, совала она Нюське выжданную наконец первую весточку. — Рада-то я за тебя как! Рада-то!..
Нюська, боясь отпугнуть от себя видение, теребила в руках серый конверт. Буквы, размашистые, неровные, подпрыгивали, сливались. Да, это его, Ромки, весточка…
— Да читай же ты, дурочка! Чего ждешь-то?
Нюська оторвала каемочку, с трепетом вытянула сложенную вчетверо исписанную бумажку…
«Здорово, Нюська!
Уж не забыла ли меня, подружка моя?..»
Это Нюська-то забыла!
«…Был я, Нюська, в таком деле, откудова не то что письма, а и думки не вышлешь. Одно слово — преисподняя!
— Мамочки! Это куда же их, Нюсенька?..
«…Ну мы, конечно, не спасовали и, как сама можешь видеть, дело свое сделали и вернулись. Правда, многие наши ребята там остались…»
— Вот это герои! Читай, подруженька, читай дальше…
Но строчки полезли одна на другую, расплылись в синие корявые полосы… Дочитывать пришлось Фене…
Под утро Червинскую разбудили.
— Ольга Владимировна!.. Ольга Владимировна, снимаемся!
Ольга подняла голову, в лунной полутьме еле узнала Нюську. Далекий орудийный гул, рев машин и людские разноголосые крики оглушили ее, все еще не очнувшуюся от сна.
— Скорее, Ольга Владимировна, сейчас палатку разбирать будут… Немцы прорвались где-то… Вас подполковник зовет. — И убежала.
Ольга поднялась с койки. Нащупала приготовленные у изголовья вещи, оделась и, подхватив чемоданчик, оставила палатку.
— Товарищ гвардии капитан, можно?
— Что, Савельич?
— Палатку-то?
— Разбирайте.
Перед Ольгой одна за другой прошумели черные в ночи машины с будками-тентами. За далекой, залитой лунным светом выщербленной горой ухали взрывы, вспыхивали отблески «фонарей», рокотали зенитки. Луна вошла в облака, и густая тень легла на госпитальные и поселковые постройки. Ольга наугад направилась к операционной, инстинктивно шарахаясь от машин, сталкиваясь с людьми и спотыкаясь. Из открытой освещенной изнутри двери палаты вытаскивали последние шкафы, ящики и бутылки. Ольга вошла в палатку, огляделась. В стоящем в углу шкафчике, к счастью не вынесенном еще санитарами, собрала пузырьки и тоже рассовала их по карманам. Понадеялась на спокойную ночь, не спрятала их с вечера в сейфы.
Начальник госпиталя оказался в самой гуще машин и распоряжался погрузкой раненых. Увидав Червинскую, отвел в сторону, тихо сообщил:
— Сверху звонили: успевать надо. Не проскочим — труба. Вон ваши машины, езжайте вперед, с лежачими. Видите машины? Вон те…
— Разрешите остаться с вами, Константин Петрович?
— Езжайте, езжайте! Сейчас трогаться будут.
— Я с вами, Константин Петрович!..
— Вас что, сто раз просить, Червинская?! Постойте! Дайте руку, Ольга Владимировна… на всякий случай. Я ведь вас…
— Знаю.
— Что вы знаете!.. Дайте же руку!..
Ольга не подала руки, взяла его голову, наклонила к себе… и поцеловала. И, не оглядываясь, ушла к машинам.
В кузове на соломенных матрацах вповалку лежали раненые. Ольга примостилась у заднего борта, рядом с автоматчиками и санитарами. Не зажигая фар, машины тронулись с места и, набрав скорость, запрыгали на ухабах, далеко позади себя оставляя залитые лунным светом домики, сгрудившиеся у опушки машины, маленькие, снующие между ними людские фигурки. Где-то среди них бегает с носилками Нюська, суетится, прихрамывая, Савельич, покрикивает, торопя с погрузкой, грубый, придирчивый человек с серебряной копной под фуражкой, самый дорогой Ольге человек…