Шырь
Шрифт:
Наследник пришел вовремя. Лет тридцати, худощавый, с длинным носом, одетый в черные брюки, сандалии на босу ногу, белую рубашку и галстук с гербом Оксфордского университета. Держался он неманерно, по-русски говорил с акцентом, но почти без ошибок, произнося слова раздельно, как бы с опаской.
Диктофон наследник попросил не включать, и ниже я привожу нашу беседу по памяти, в виде безыскусного чередования фраз, не уснащенных моими ремарками. На многие вопросы наследник не ответил, и здесь их нет, поэтому диалог выглядит несколько эклектично из-за незримых пробелов.
Я
— У нынешней парижской молодежи в ходу поговорка: «В каждом кафе должна быть маленькая черная дыра, в которую можно нырнуть, чтобы не платить, когда поешь и попьешь». В чем-то справедливое выражение…
Я согласился с этим и приступил к интервью:
— Как вы считаете, чего лишена интеллигенция в современной России?
— Выбора. Здесь и сейчас интеллигенту надо быть либо добрым геем, либо злым гением. Третьего не дано.
— Какой вы надеетесь видеть Россию в ближайшем будущем?
— Похожей на древнюю икону — немой и потемневшей, но неистребимо живой в глубине. Иными словами, хочу видеть ее сквозь тонированное стекло лимузина.
— Когда, по вашему мнению, политическая проституция в России перейдет на новый уровень, то есть станет почти незаметной?
— Когда коммуникации станут совершенны. То есть когда прямо в объектах вожделения появятся отверстия для кредитных карт.
— Почему вы решили жить в России? Ведь вы не планируете прийти во власть, либо еще как-то включиться в общественную деятельность.
— Может, это звучит странно, но я хочу здесь расслабиться и ощутить дрожание основ… Россия — это не тривиальный бордель, как многие думают в старой Европе. Россия — это моя бесплатная станция комфорта, ведь, живя во Франции, я всегда ощущал себя… воином в походе.
— С чем вы ассоциируете модернизацию путей Господних в современной России?
— С радикальным попом на экране телевизора.
— Как вы думаете, в России сейчас есть оппозиционеры власти?
— Да, есть. Эти люди больше всего боятся подставить свои задницы власти. Но при этом хотят, чтобы власть их изнасиловала. И мечтают нащупать точку сопротивления: пишут публицистику, выступают в телешоу. После смерти они попадут в рай, и там им будет хуже, чем в аду, потому что в раю нет ни одного насильника.
— Вы были в России более десяти лет назад. На ваш взгляд, простые трудящиеся россияне изменились с тех пор?
— Нет… Например, среди них не стало меньше холов… Или как это по-русски?.. Не холов, а лохов, оговорился, pardonnez-moi [2] … Российские простолюдины слишком индифферентны, из-за этого — столько лохов.
— И что же делать, по вашему мнению?
— Вероятно, чтобы лохи жили дружно, надо прививать им культ положительной брутальности, надо, допустим, показывать им патриотические фильмы.
— Вы верите в священную женственность России, в ее хрупкую тайну?
2
Простите
— Верю, верю… Есть еще румяна на лицах, не оскудела чуткими профурсетками русская земля.
— Вы недавно здесь, но уже успели побывать в нескольких отдаленных российских регионах. Каково ваше общее впечатление от России?
— Россия — это безоблачное небо, похожее на могилу, это ширь, написанная через «ы».
— Как поживает ваша мама — великая княгиня?
— Сейчас она живет в Швейцарии. Когда во время нашей последней встречи я, прощаясь, сказал ей: «Мама, держи поводья, летим к обрыву», она прослезилась и ответила: «Сын, глаза мои застлала пелена, и я не вижу крылатых коней, но слышу их ржание и верю, что Россия восстанет из пепла».
— Чего бы вы хотели сейчас не как наследник, а как рядовой житель столицы?
— Разрядки. Сейчас середина мая, а уже так жарко, воздух такой плотный, что трудно войти в раскрытую дверь.
— Чем, если не секрет, вы занимались сегодня утром?
— Баловался холодными апельсинами, чтобы взбодриться немного. Ночью долго не мог уснуть, было душно, всё грезилась кровавая литургия, мерещились оголтелые лица маргиналов, слышался грохот солдатских сапог в парадной… У меня это бывает. В такие минуты у меня, как говаривают французы, «голова в сумраке, а ноги во мгле». И вот я маялся, бродил по апартаментам, несколько раз включал битловскую песню «Help!» в исполнении группы «Deep Purple», она там звучит медленнее, чем в оригинале, и обычно меня успокаивает, но и музыка в этот раз не помогла. Тогда я прочитал заговор от бессонницы, которому научила бабушка, ныне покойная, и наконец прикорнул ненадолго.
— Какой заговор? Можете поделиться?
— Пожалуйста… Вот… Утренняя заря Марьяна, вечерняя Мария, полуденная, полуночная и ночная Наталья, сними с меня, раба Божьего такого-то, бессонницу, отнеси ее на кустарные места, на сухие леса. Аминь.
— У вас есть домашние животные?
— Да, в моем имении под Парижем живет взрослый тапир, подаренный мне президентом Индонезии. Скоро этого тапира перевезут сюда, в Москву. Знаете, иногда я стараюсь мысленно копировать его повадки. Почувствовать себя тапиром — действенный способ понять, что Всевышний не рад будет в конце времен собраться воедино, ведь если человек человеку — волк, то тапир тапиру — черт знает кто.
Сказав это, наследник съел последний кусок блина и допил кофе. Глаза его вдруг нехорошо заблестели, а лицо приняло такое выражение, будто он хотел заплакать от злости.
— Жало сверну, — проговорил он, дико глядя на меня. — Или я должен быстро уйти… А не то жало сверну напрочь…
— Идите, — ответил я (решив не выяснять, за что он надумал свернуть мне жало) и вспомнил тот сон: розовый сад, яркие перья птичьей половины наследника, — и мне показалось, что если загляну под стол, то увижу — не ноги моего визави, а деревянную перекладину, которую нервно сжали две когтистые лапы.