Швейцар
Шрифт:
И Иван, потрясенный в своем полубессознательном состоянии, слабым голосом повторил: "Христос воскресе!"
И вдруг точно какое-то светлое облако подхватило его... куда-то понесло... слышится пение... и опять вдруг все потемнело -- мертвая тишина...
Когда Иван очнулся, больничная палата имела праздничный вид. Больные собирались в кучки и делились куличами и пасхами, красными яйцами. У большей части коек сидели пришедшие к больным родные.
Ивану не верилось, что он жив,-- ведь он чувствовал, как начинал умирать, как умер, и... неужели это был только сон?..
Он закрыл
Он опять открывает глаза, осматривается, и горькое сознание овладевает им: он не умер, он остался жив, не удостоился, не сподобился...
Удрученный этой мыслью, Иван не сразу отвечает "воистину воскресе!" сиделке, подошедшей к нему со словами "Христос воскресе!".
Но несколько часов крепкого сна, от которого он только что проснулся, подкрепили его. Он чувствует себя бодрее, охотно разговляется пасхой и куличом, пьет чай. Ему только не хочется говорить с больными: он занят теперь мыслью -- чем же он настолько прогневал бога, что не удостоился умереть, как желал? Он припоминает свои грехи, припоминает двоих проколотых штыком турок, припоминает, что он забыл сказать на исповеди, как утащил раз в походе четверку подвернувшегося под руку офицерского табаку, когда ни купить, ни достать его было негде, а курить смерть хотелось,-- все припоминает... Но потом он переходит к мысли, что самое желание смерти, быть может, было слишком дерзко; что оно, быть может, даже грешно -- "господь лучше знает, когда за кем по душу послать"; что ведь "надо сподобиться такой-то смерти, а он господа прогневал тем, что пожелал ее".
И, сокрушаясь, он повторял: "Господи, прости и помилуй мя! Христос воскресе! Воистину воскресе!"
Покорный судьбе, он решил ждать смерти "по воле божией".
Но грустно провел бы он этот первый день Пасхи, в сознании полного одиночества, в печальной, незлобивой зависти к тем, кто в этот день был окружен родными, знакомыми, если б не догадалась навестить его Софрониха.
Убогая старушонка была, как и Иван, одинока среди людей, с которыми жила. Но она помнила ласку, помнила и тяжесть одиночества и пришла теперь похристосоваться с Иваном.
Троекратным поцелуем облобызались эти два скелета: один -- изможденный болезнью и горем, другой -- старостью и нуждой. И жизнь, живая душа, засветилась в их глазах, когда старуха подала Ивану красное яичко и кусок кулича.
– - Спасибо, Софроновна, спасибо, родимая,-- шептал Иван.-- Вот лежу да думаю: никого-то у меня нет... ан ты и пришла, бог-от тебя и послал.
– - Поди-ка, богу до Софронихи дело есть! Сама пришла.
– - Не греши. Без воли божией волос не упадет с головы человека -- вот что сказано в святых-то книгах.
Софрониха глупо уставилась на Ивана, не смея возражать.
– - Ну, и восковой же ты стал,-- сказала она,-- совсем как есть прозрачный. Худо, верно, кормят-то?
Иван, с трудом переводя дыхание, начал рассказывать ей о больничных порядках, о себе, о близости своей смерти.
Старуха смотрела на его исхудалое лицо, ввалившиеся почерневшие глаза, сухие запекшиеся губы, и ей становилось и страшно, и жалко его, хотя она уже и сама давно освоилась с мыслью о смерти. Понимая смерть просто, она не находила нужным утешать Ивана надеждой, что он поправится, а поддакивала
У обыкновенно слезливой Софронихи даже слез не нашлось на этот раз -- до того спокойно и просто говорил с ней Иван о близости конца. С деловым видом приняла она от него три рубля, чтоб отслужить по нем в сороковой день панихиду, и обещала зайти справиться в следующее воскресенье, когда именно он "умер". Она так и сказала:
– - Авто воскресенье я зайду я спрошу здесь, в какое число ты умер-то, чтоб, значит, знать, когда сороковой-то минет. Скажут, чай?
– - Скажут.
– - То-то. Ты насчет этого попроси до смерти-то еще кого следует, не позабудь.
– - Ладно.
– - А раньше воскресенья-то мне не зайти, знаешь-то, не вырваться будет. Далече, вишь, больно. Тоже хоть и не на службе я у нашего Николая Дементьича, а потрафлять надо. А он на всю Пасху меня, слышь, на хозяйскую кухню судомойкой да караульщицей поставил. Вишь, прислугу ихнюю отпущать на балаганы будут, а я чтобы, значит, безвыходно у них сидела. Только и отпросилась сегодня тебя проведать. А то умрет, говорю, человек -- и не увижусь; а тоже ты иногда и чайком Софрониху-то поил.
Старуха рассказала ему кой-какие новости дворницкой и очень одобрила внешний вид нового швейцара.
Наступила минута расставанья.
– - Ну, прощай, голубчик Иван Митрич, прости, если в чем согрешила пред тобой,-- сказала Софрониха, кланяясь ему земным поклоном.
– - Бог простит, Софроновна. Ты меня прости, ежели в чем грешен пред тобой.
– - Никаких обид от тебя не видела, родимый. Прощай, батюшка.
И снова троекратным поцелуем расцеловались эти два скелета, провожая друг друга: один уходил в могилу, другой -- в недра нищеты.
– - Не забудь же панихиду-то,-- сказал Иван.
– - И, что ты, кормилец! Деньги взяла, да коли забуду!..
– - Ну... вот... прощай, бабушка... Не увидимся больше...
– - Уж где увидеться!.. Прощай, милый. Ну, помирай себе с богом. Дай бог тебе царство небесное.
И Софроновна перекрестилась, взглянув вверх, и затем еще раз, низко, в пояс, поклонилась больному с последними словами:
– - Прощай, голубчик.
– - Прощай, Софроновна, спасибо, родная,-- произнес Иван, ласковым взглядом провожая заковылявшую между больничными койками старуху.
И потом, закрыв глаза, он долго еще повторял про себя:
"Царство небесное... царство небесное..."
До поздней осени провалялся Иван в Обуховской больнице между жизнью и смертью. К осени ему стало настолько лучше, что оставлять его дольше в больнице не хотели,-- как чахоточный, он мог протянуть в этом положении еще не один год,-- и он должен был выписаться.
Зиму, до самой масленицы, он все хлопотал получить место церковного сторожа, сделавшись чрезвычайно набожным. Но места не находилось, а между тем значительная часть сбережений, которые он завещал было пред смертью своей жене, оказалась теперь прожитою, частью в больнице, частью на квартире, и нужно было подумать, чем жить в ближайшем будущем. Хотел было он пойти в монахи, да ему рассказали, что и в монастырь без денег да больному попасть трудно.