Схватка
Шрифт:
Несколько пуль прошли над диваном и, отрикошетив от кирпичной стены, упали смятыми червячками на пол. Запахло сгоревшей смазкой и порохом.
— Михайло, спрячь, пушку! — истерично заорал Расколов. — Гоним, пока нас тут не замочили…
Люди, сидевшие на Арефьеве, скатились с него и подгоняемые рыком Ронды, бросились в коридор. Мгновенно ситуация в доме начала кардинально меняться. Пастух оттолкнул от себя заложника, зло плюнул и вытерся рукавом надетой на голое тело фуфайки.
В двери вошли Голощеков с Буханцом. Последний
Голощеков сказал:
— Расколов со своей шоблой еще находится в пределах досягаемости…Может, оставить его навсегда на Мертвом поле?
— Пусть катится, — Арефьев находился на грани нервного срыва. — Боль одолевала его. Он нежно обнял жену и стал вытирать с ее щек слезы. — Идем, милая, мне надо сделать укол…
Они поднялись наверх, в спальню, и Арефьев прилег на кровать. Злата подала ему шприц и флакончик со спиртом.
— Какой ужас! — говорила женщина и не могла удержать слезы.
— Все позади, помоги мне одеться.
Где-то за окном они услышали милицейскую сирену. Через пару минут постучал Голощеков и доложил о прибытии подполковника Коризно.
— Э, черт! Подожди меня здесь, — сказал он жене, а сам с Голощековым пошел вниз.
Действительно, за калиткой, возле служебной машины, стоял начальник милиции Опалихи. Они поздоровались.
— Сержант нашей ППС доложил мне, что вроде бы в этом районе слышится стрельба. Ночь все-таки, а тут еще какие-то подозрительные иномарки мотаются…
— Нет, у нас пока все в порядке, — Арефьев благодарил Бога за то, что разговор происходи в темноте. — Мне тоже показалось, что где-то поблизости стреляли…
— Вот в том-то и дело, — сдержанно проговорил Коризно, — здесь такой район, не зря ведь зовется Мертвым полем…Сержант! — крикнул он в сторону «лендровера», — передай в дежурную часть, что у строения ?9 все спокойно. — И снова Арефьеву: — На всякий случай проедем к рощице, а вдруг там резвятся какие-нибудь пацаны …
— Вашей профессии, Михаил Иванович, не позавидуешь, — Арефьев поежился, порыв ветра захолодил спину.
— До встречи, Герман Олегович, — попрощался подполковник, садясь в машину.
— Всего хорошего, — стараясь быть спокойным, ответил Арефьев.
Когда милиция уехала, Арефьев вернулся к дому. Злата ожидала его на крыльце. Она дрожала, словно осиновый лист, и тихонько плакала.
Рядом с Арефьевым появился силуэт человека, от которого несло порохом. Это был Воробьев.
— Ты, братец, чуть меня не подстрелил, — попенял ему Арефьев. — И тем не менее, спасибо, выручил…А что, Вадик, случилось с нашей охраной? К чему такая игра в поддавки?
— Спасибо адресуйте своей супруге, это она мне позвонила…Что касается нашей охраны…С ребятами надо расстаться, новенькие из охранной фирмы. Свою роль сыграл закон падающего
— А почему не сработала внешняя сигнализация?
— Да это только для непосвященных. Такие системы сейчас у всех и у Расколова в том числе…Преодолеть ее не труднее, чем перейти дорогу под красный свет.
— Зачем же мы тогда платим за нее такие бабки? Ладно, забудем об этом и давай лучше подумаем над тем, как сбить рог у этого бизона…Такие экспромты спускать нельзя…
— В таких случаях самое действенное лекарство — свинец или под днище авто 300 граммов пластита. Другого языка этот неандерталец не понимает.
— Пожалуй…
Арефьев смотрел на Злату, которая вместе с Рондой все еще ждала его на крыльце. На ней был надет его свитер, доходивший ей до колен.
— Я больше оставаться здесь не могу, — взмолилась женщина. — Давай оформим документы и уедем куда-нибудь за границу…Я согласна на любое место, хоть в Сахару, только бы не здесь…
Она ему была под мышку. Арефьев ее жалел, как малого ребенка, и ни в чем не отказывал. Ему и самому не хотелось идти в опостылевший дом.
— Послушай, откуда взялся Петр? — спросил он жену.
— Я ему тоже звонила. Ты, пожалуйста, его отблагодари, он ведь рисковал жизнью…
— Я его не обижу. Он действительно молодчина, сработал, как заправский террорист.
Они вошли в дом, где пахло пороховой гарью и чуждыми запахами. Подошли к поверженной картине.
— Знал бы художник, какая печальная судьба постигнет его творение, наверное, застрелился бы…
— Оставь картину в покое. Идем отсюда, я хочу чего-нибудь выпить, — Арефьев обнял Злату за плечи и они медленно пошли по лестнице наверх.
Тревожная ночь сменилась тревожным утром. Где-то в половине десятого раздался телефонный звонок. Без знаков препинания и пауз, пьяным голосом, Расколов проговорил:
— Мы с Кривозубом уж пьем на твоих поминках. Сегодня тебе, Ареф, крупно повезло, но запомни — реванш за мной. Я тебя обстругаю и сделаю симпатичного Буратино. А если будешь плохо себя вести, распилю на циркулярке и брошу в печку крематория…
Однако черная полоса в любой жизни рано или поздно проходит. Буквально, десять минут спустя после разговора с Расколовым, позвонил Шедов и сказал, что дела на фондовой бирже как будто налаживаются. Арефьев не стал ему рассказывать о ночном происшествии и даже сама мысль о возвращении к нему была противна.
Он подошел к книжной полке и снял оттуда небольшой томик в твердой, глянцевой обложке и открыл на 120-й странице. Прочитал им же самым подчеркнутые слова: «Теперь я думаю так: все смертны, для смерти нет закона». Захлопнув книгу, задумался — а стоит ли упираться, когда все с такой очевидностью говорит, насколько тщетны все его усилия удержаться на плаву?