Шутиха (сборник)
Шрифт:
Тугрик лениво взял Кра-Кра за волосы. Откинул голову назад, примеряясь к горлу. Попадешь по обручу – лезвие выщербится. Или для острастки сперва позабавиться? Выбор смерти, особенно чужой смерти, – дело важное, тут спешка ни к чему…
– Кого еще ты хочешь убить, Ррохан?
Никто не заметил выхода Алого Хонгра из транса. Сидя в прежней позе, маг холодно и ясно смотрел на дюженника. Тюрбан сполз на затылок, обнажая гигантский, немыслимый лоб чародея; черты лица заострились, как у мертвеца или упырчатого гуля-ночника.
– Меня? Ты подумай, Ррохан, ты хорошенько подумай. Подняв
Сри джант закусил губу– больно, до крови.
– Я вижу, ты думаешь. Это трудно, Ррохан. Для тебе подобных – очень трудно. Сосредоточься, напрягись. Мне кажется, умение думать в будущем тебе пригодится…
Маг говорил тихо, с шипящим акцентом дайвов, племени, из которого вышли многие знаменитые колдуны, – но еще больше среди дайвов было оборотней-перерожденцев, продавших душу Визгливой Гадюке. Каждое слово шуршало, присвистывало, завораживая солдат, замораживая сердце Ррохана, превращая его в горсть воды со дна Тишайшего Омута, логова демонов. Кинжал блестел у горла безразличного Мозгача, поглощенного тайным разговором с кувалдой, кинжал сгорал от нетерпения, трепеща лезвием, и наконец дождался.
Ударил.
Скрежетнул по обручу, вымещая бессильную злобу.
Ножны проглотили кинжал, как гордость глотает обиду. Дюженник вырвал кувалду у Мозгача, – заика даже не заметил, глядя себе в пустые руки и видя там нечто особое, – рявкнул на притихших солдат, после чего двинулся прочь, в заросли, обогнув верблюдей-близнецов. Возглас мага остановил Ррохана:
– Привал окончен. Собирайтесь в дорогу.
– А ночевать? – осмелился спросить самый молодой из тугриков.
– Ночевать будете завтра.
Пока солдаты, боясь роптать, наспех сворачивали лагерь, Алый Хонгр подошел к пленнику. Долго, сверху вниз, разглядывал Мозгача. На лице мага проступало выражение, очень похожее на то, с каким сам Мозгач минутой раньше разглядывал боевую кувалду. Только разговора Хонгр не вел: ни тайного, ни явного. Молча смотрел.
– Этих носильщиков бросить здесь, – приказал он, насмотревшись всласть.
– Обоих? – спросил дюженник, усилием воли возвращаясь к обязанностям командира эскорта. – Второй-то целехонек…
– Обоих. Один без другого не пойдет. Я их знаю.
– Добить?
– Незачем. Выживут – догонят.
Хонгр протянул жилистую руку, слишком длинную для обычного человека. Ухватил посередине цепочку, привязывавшую шута к паланкину; сжал кулак, твердый и ребристый, как навершие кувалды Ррохана. Губы, сухие, потрескавшиеся, шевельнулись. Три капли расплавленной меди упали из кулака на землю. Когда пальцы разжались, у Мозгача Кра-Кра на память о рабстве остался лишь обруч-ошейник с обрывком цепи. Маг разжал кулак и облизал ярко-красную ладонь языком.
– Добить?! – снова высунулся дюженник, не веря внезапному счастью.
– Ты не годишься в шуты, – Хонгр обращался к заике, прекрасно зная, что Кра-Кра его не слышит, а если слышит, то вряд ли понимает. Тем не менее,
Мозгач вскинул косматую голову:
– Я в-в-в!.. в-в-о-о!..
– Ты дурак.
– Я в-в-волшебник!
– Повторяю: ты дурак. Но не шут. Считай, тебе повезло. Сегодня. Но если когда-нибудь ты вновь попадешься мне как волшебник, – я убью тебя. Запомни мои слова. Это говорю я, Алый Хонгр, глава братства Насильственного Милосердия. В дорогу, лодыри!
Вскоре на обочине Великого Хлопчатобумажного Пути остались лишь двое верблюдей да безгласный Мозгач Кра-Кра, глупо моргавший вслед паланкину армейского мага.
Ах, да.
Еще парочка зрителей под кудрень-лопухом, сгоравших от нетерпения.
III. Королева в предчувствии гильотины
Сюжет – это нечто, выдуманное профессорами английского языка, чтобы объяснить то, что писатели все равно делают.
Дверь.
Высокая, с бронзовой ручкой. Ставшая знакомой за последние годы. Нет, раньше королева публиковалась не здесь, так что никаких воспоминаний… Какие, к черту, воспоминания? Это все конвент. Растревожил, разбередил. Старая рана разнылась, словно на погоду. Ныряешь в разверстый зев подземки, выбираешься наружу, оскальзываешься на февральском гололеде, едва не попадая под машину, поднимаешься по ступенькам издательства… А перед глазами – знакомые лица; в ушах звучат голоса. Атмосфера. Аура. Горьковатый привкус прошлого; дым осенних листьев. Отзвук, фантом былого мира, с которым удалось порвать, заплатив вынужденную цену. Вернее – отодрать присохший бинт, вместе с куском кровоточащей плоти. Уже отпустило, забылось, ушло на дно, а вот поди ж ты!.. Не надо было приезжать. Или надо? А, теперь все равно. В прошлый раз мучилась куда сильнее. И ничего. Прошло. Недели за две. Сейчас тоже пройдет – быстрее. Может, неделя. Или меньше.
Королева была в этом уверена.
Ностальгия, фантомная боль, доставляла странное удовольствие. Вассалам не дождаться возвращения владычицы. Никогда. Хорошее слово – никогда. От него веет непоколебимой определенностью. Окончательностью. «Обжалованию не подлежит».
Ни-ко-гда.
А вот слово, которого не найти в самых толковых словарях:
«Никогда-то».
Славное название придумали в «Аксель-Принте» этой редакции: «Отдел имиджевой литературы». Честно и по существу. Не какой-нибудь там «элитарной», «интеллектуальной», «некоммерческой», «нон-фикшн», – а именно «имиджевой». Здесь с некоторых пор и выходили новые книги Тамары Польских. Тиражами не более 5000 экземпляров. Так было записано в контракте. И королева строго следила за его соблюдением. Хотя под ее имя – под «брэнд», шутили маркетологи, – можно было продать как минимум вдвое больше. Даже в малораскрученной серии. Но она не позволяла. Допечатки? Раз в два года, не чаще. И тоже ограниченным тиражом.