Штурмфогель
Шрифт:
– Нет, – повторил Нойман. – Никаких встреч. Разговаривать будем только по телефону и под запись.
– Зря, – сказал Волков на другом конце линии. – Мы потратим вдесятеро больше времени, а объясниться так и не сумеем.
– Я вообще не вижу смысла в объяснениях, – сказал Нойман.
– Убивать друг друга лучше?
– По крайней мере честнее.
– Война скоро кончится, – сказал Волков. – Вы это знаете, и я это знаю. Ваши идиоты наверху никогда не решатся применить сверхоружие, потому что будут до самого конца пытаться выплыть сами, утопив остальных.
– Не понимаю, к чему вообще весь этот разговор.
– Я предлагаю перестать убивать друг друга! Слушайте, Нойман, вы ведь умный человек! И вы, и мы делаем практически одно дело. Мы – оба – хотим не допустить распространения войны на Верх. Так?
– Нет, – сказал Нойман даже с некоторым облегчением. – Вы ошибаетесь, Волков. Я давно знаю, что Салем должен погибнуть. Зачем препятствовать тому, что предначертано изначально?
Волков, видимо, хотел что-то сказать, но предпочел промолчать.
– Гибель Великого Города была заложена в нем самом с момента возникновения, – вдохновенно продолжал Нойман, косясь на магнитофон; бобины весело крутились. – На развалинах его будут пировать седые вороны, а потом придут исполины. Вы видели, какая там луна, Волков? Еще каких-то пятьдесят тысяч лет, и она рухнет на землю…
– Да, конечно, – сказал Волков спокойно. – Всего лишь пятьдесят тысяч. Можно сидеть и не дергаться. Или перебить друг друга, чтобы не мучиться ожиданием…
– Вы меня понимаете, – удовлетворенно сказал Нойман. – Все это игра, Волков. Да, ставка большая – жизнь, и не одна – но ведь это только ставка в игре. Самой увлекательной игре, быть может. На самом краю мирового диска. Это похоже на чертово колесо: чем ближе к краю, тем труднее удержаться…
– У меня ваши люди, Гютлер и Захтлебен. Они без верхних тел, а Гютлер, кажется, и без сознания. Так что вы у меня в руках, Нойман. Я и без того знал о вас все, а теперь буду знать больше, чем вы знаете сами.
– Возможно, – сказал Нойман. – Я даже готов выдать вам еще одну тщательно охраняемую тайну. Наша структура продумана так, что при самом тотальном проникновении противник все равно не получает, по большому счету, ни-че-го. Он будет знать все, но это ему ни хрена не даст. Смешно, правда? Я даже не сам это придумал…
– Я знаю, – сказал Волков. – Это придумал Бокий.
– Ведь правда, он был гений? – спросил Нойман.
– Нет, – сказал Волков. – Я думаю, нет. Он был большой чудак. Посудите сами: ну зачем гению коллекционировать засушенные пенисы?
– Для забавы, – сказал Нойман. – Волков, вам не надоело болтать? У меня кончается пленка.
– Жаль. Я думал, мы еще споем дуэтом.
– Спеть – это можно, – сказал Нойман – и действительно запел: – Чудак построил дом на песке, построил дом на песке…
– Песок добывал он в тихой реке, в прозрачной тихой реке, – подхватил Волков.
– Друзья говорили ему: «Чудак, ты строишь дом на песке»…
– А он в ответ улыбался так – и строил дом на песке…
– Он
– Они узнавали, что дом на песке, и жили потом вдалеке…
– И только одна, что была влюблена, вошла в тот дом на песке…
– Как в небе луна, сияла она, и жилка билась в виске…
– Собаки жили у них и дрозды, и дети играли в песке…
– У тех чудаков, что построили дом, построили дом на песке…
– Но годы шли, и старый чудак уплыл по тихой реке…
– Мы сошли с ума… – У Волкова в голосе прозвучал испуг.
– Дурак, – сказал Нойман с досадой. – Испортил песню…
Пока ему делали массаж, Штурмфогель уснул – и вновь увидел себя евреем. Сон был статичный: он сидел в мягком кресле у иллюминатора то ли цеппелина, то ли нереально огромного самолета и смотрел вниз. Там было море в солнечных брызгах. Несколько десятков маленьких кораблей толпилось на его поверхности…
Ему нужно было принять какое-то важное решение, которое может в один момент изменить всю его жизнь. Все, к чему он прежде стремился, все, во что верил, вдруг исчезло, обернулось чем-то противоположным. Но во что он верил и чем это обернулось так внезапно – Штурмфогель не знал, знание лежало где-то за пределами сна и было совершенно обыденным – как воздух или вода… Тот, кем он становился во сне, не любил лишних слов, особенно если от них хоть чуть-чуть отдавало высокопарностью.
Проснулся Штурмфогель в смятении и тревоге и даже первые десять секунд не мог вспомнить, кто они, эти обступившие его полуголые татуированные красавицы… Но потом вспомнил.
И хотя поясницу все еще ломило, он протянул руку к Айне и погладил ее по гладкому прохладному бедру.
Хельга (она же Гелена Малле, она же Рита Baгнер, она же – и это ее первое, еще детское, имя – Ута Вендель) чувствовала себя скверно. Воистину правы были японцы, когда писали: «Если воину предоставляется выбор между жизнью и смертью, воин выбирает смерть». Сейчас она даже не могла умереть, хотя специальный курс самоликвидации, который им читали в тренировочном лагере, предусматривал, казалось бы, совершенно безвыходные ситуации. Но невозможно совершить самоубийство в присутствии двух вежливых и предупредительных охранниц, которые просто не отводят от тебя глаз…
Наверху все было точно так же: просторное, однако же предельно изолированное помещение, хорошая еда – и те же две охранницы. И разумеется, вопросы, вопросы и вопросы. Не подряд, что было бы, наверное, легче, но в любую минуту либо ее вызывали в кабинет Круга, начальника отдела, либо сам Круг приходил к ней и задавал очередной вопрос: как правило, непонятно о чем. То есть вопросы-то были понятны – непонятно было, что он хочет выяснить, получив очередной ответ.
Куда смотрел допрашивавший ее офицер: прямо в глаза, в переносицу, в скулу, на ухо?