Шпага императора
Шрифт:
Впоследствии я узнал, что французы не стали дожидаться окончательного истребления в Полоцке, оставили город и отошли на восток. На соединение с корпусом Виктора под Смоленском, как я понимаю. Что же, разумно. Но это развязало руки и нашему командованию – Витгенштейн пошёл на Макдональда. Под Себежем оставались одна пехотная и одна егерская бригады, Ямбургский драгунский, пушки полковника Штадена (тридцать шесть штук) и казаки Родионова.
Макдональд, естественно, боя не принял и предпочёл смотаться на левый берег Даугавы. Мосты за собой, разумеется, сжёг.
Река
Наши войска, подкреплённые тридцатью батальонами гарнизона Риги, погнали любимца Наполеона вдоль реки, как шелудивого пса.
Витгенштейн не стал отвлекаться на Ковно и Вильно – он преследовал основные силы противника. И преуспел. Арьергарды французов (а точнее – пруссаков) сдавались пачками.
Достаточно скоро передовые части объединённых корпусов подошли к Полоцку, и наши силы тоже переправились на левый берег.
Ликование в войсках было, конечно, не таким, как при объединении армий Барклая и Багратиона в июле, но тоже имело место быть.
Однако всё это происходило уже без меня: был получен приказ за подписью самого Барклая, и наш отряд «спецназа» форсированным маршем рванул к главным силам.
Фигаро здесь, Фигаро там…
И снова засада
Нужно заметить, что течение войны изменилось уже кардинально. По сравнению с тем, что случилось «тогда», в истории оставленного мной мира. Коммуникации Наполеона перерезаны не просто партизанскими отрядами, а более чем двумя армейскими корпусами, фактически армией.
Чичагов, со своей Дунайской, уже наверняка соединился с Третьей обсервационной генерала Тормасова и не раздавил саксонцев Ренье и австрийцев Шварценберга исключительно по соображениям дипломатического характера – павлоградцы, насколько я помню, по тем же самым мотивам им даже захваченные в бою штандарты вернули…
Нет, должны ребята с юга нам пару корпусов на поддержку отрядить. Ничем ведь не рискуют…
Правда, сам Наполеон… Узнав о том, что мы здесь устроили, вряд ли станет так долго засиживаться в Москве, если сумеет её занять, конечно – получив информацию о перерезанных тылах, скорее всего, поспешит обратно пораньше.
Что уже некритично – битва под стенами столицы если и произойдёт, то позже на три-четыре недели, поэтому возвращаться к границе французам предстоит практически по той же погоде, что и было. И по той же бескормице. Что важнее.
Только теперь выжирать крохи припасов, заготовленных в Смоленске, будут три корпуса вместо одного. Так что даже Старая Гвардия найдёт в городе хрен в тряпке вместо довольствия.
И это только в том случае, если мы отпустим её из-под стен Москвы живыми и невредимыми.
А нашим партизанским формированиям пока достаточно встать поперёк немногих проезжих дорог и спокойно «повыесть» гарнизоны, оставленные на данной линии.
Связаться с адмиралом Чичаговым и ждать от него подкреплений.
Приблизиться к Смоленску и висеть «домкратовым мечом» [12]
А там уж, ваше корсиканское величество, пусть французские солдаты друг друга жрут…
Осень в этом году наглядно показала, что будет она скорой и быстротечной, что уступит место зиме значительно раньше обычного срока: «в багрец и золото одетые леса» забагровели-зазолотились вовсю до начала октября. Лист потёк уже в его первые дни…
12
Это словосочетание использовал старшина, когда я служил срочную.
Чем дольше промедлит Наполеон, тем лучше, но даже если он уже тронулся в обратный путь, принципиально это ничего не изменит.
Теперь «загрохочут» батареи наших полевых кухонь: солдаты русской армии будут каждый день получать как минимум горячую кашу, горячий чай или его горячее подобие. И квашеную капусту.
А вам, глубоко неуважаемые просвещённые европейцы – хрен. В самом плохом смысле этого слова. В хорошем смысле, как источник витамина «С» – нашим. О чём мы с Бородкиным позаботились ещё год назад.
Французы почти два века скулили, что победил их Генерал Мороз. Фигушки – мороз, голод и болезни не в меньшей степени косили ряды и русских солдат. Кутузов довёл тогда из Тарутино до Березины менее половины штыков и сабель, причём боевые потери составили всего лишь около двадцати процентов общей убыли.
Теперь будет иначе, именно на это сделана моя главная ставка, на сохранение армии от болезней, а не на динамит, бездымный порох, мины, атаки переправ и даже не на штуцерные пули. Сберечь побольше своих – значит, уничтожить больше врагов. Уничтожить больше врагов – сберечь ещё больше своих… И так далее – классический случай обратной связи на войне.
Хотя, конечно, отказываться от активных действий с использованием всех перечисленных выше новшеств я не собирался.
Да и начальство, кажется, тоже это поняло.
– Прибыл в ваше распоряжение, Вадим Фёдорович! – зашёл ко мне хорунжий Самойлов. – С полутора десятками казачков.
– Рад видеть тебя, Лукич, – встал я навстречу казаку и протянул руку. – Полковник не возражал?
– А чего ж ему возражать? Приказ командующего выделить полтора десятка охотников пришёл, так что даже облегчение Марк Иванович имел, когда я со своими вызвался.
И на том спасибо – лишнего недоброжелателя не нажил.
– Помнишь наш прежний разговор?
– А то как же! – засмеялся хорунжий. – Золото не хватать, голых девок не лапать – ждать французов в оранжевых мундирах…
– Где-то так, – кивнул я. – А вот завтра мы с твоими донцами выдвигаемся…
«…очей очарованье…» ему, понимаешь! Хорошо было НАШЕМУ ВСЕМУ, развалившись в кресле, прихлёбывая как минимум чаёк, рассуждать про «пышное природы увяданье»…
Позднюю осень значительно точнее охарактеризовала моя Ленка: НИ визжат, а РО – щегол. (Нивы сжаты, рощи голы», если кто сразу не понял. Была у нас с ней такая манера – прикалываться над классикой.)