Шоша
Шрифт:
— Когда будет последний автобус на Тель-Авив? — спросил я.
— Цуцик, оставайтесь ночевать.
— Спасибо, Геймл, но ко мне должны прийти завтра с утра.
Геня
Геймл снова заговорил, обращаясь не то к себе, не то ко мне, и ни к кому в частности:
— Куда ушли все эти годы? Кто будет по мнить их после того, как уйдем и мы? Писатели будут писать, но они все перевернут вверх ногами. Должно же быть место, где все останется, до мельчайших подробностей. Пускай нам говорят, что мухи попадают в паутину и паук их высасывает досуха. Во Вселенной существует такое, что не может быть забыто. Если все можно забыть, Вселенную не стоило и создавать. Вы понимаете меня или нет?
— Да, Геймл.
— Цуцик, это ваши слова!
— Не помню, чтобы
— Вы не помните, а я помню. Я помню все, что сказал Морис, сказали вы, сказала Селия. Временами вы говорили забавные глупости, и их я помню тоже. Если Бог есть мудрость, то как может существовать глупость? А если Бог есть жизнь, то как может существовать смерть? Я лежу ночью, маленький человечек, полураздавленное насекомое, и говорю со смертью, с живыми, с Богом, если Он есть, и с Сатаной, который уж определенно существует. Я спрашиваю у них: "Зачем нужно, чтобы все это существовало?" — и жду ответа. Как вы думаете, Цуцик, есть где-нибудь ответ или нет?
— Нет. Нет ответа.
— Почему же нет?
— Не может быть оправданий для страданий — и для страдальцев его тоже нет.
— Тогда чего же я жду?
Геня отворила дверь:
— Что вы сидите в темноте, хотела бы я знать?
Геймл улыбнулся:
— Мы ждем ответа.