Схолариум
Шрифт:
Возникла еще одна проблема, над ней Софи размышляла с утра до вечера. Для всех в доме она должна оставаться Софи Касалл. Но на улицу нужно выходить в образе студента… Черный ход! В доме есть черный ход, которым теперь, осенью, почти не пользуются, потому что он ведет в сад. Следовательно, она сможет незаметно выбираться из дома, переодевшись студентом и моля Бога, чтобы никто не обратил внимания на эту дверь. Или лучше подыскать себе другую комнату и сразу же представиться там студентом. Но эту мысль она отбросила. Утром, когда она будет выходить из дома, еще достаточно темно, никто ничего не заметит. А назад она проскользнет ближе к ночи. А когда в следующем году дни снова станут длиннее, можно будет подыскать себе новое пристанище. Она надела плащ, приклеила бороду,
Что женщина тоже может учиться. Она почувствовала себя беззаботной — свойство, которое она начисто утратила во время семейной жизни с Касаллом. Теперь она знала, чего хочет. О законности своего намерения она старалась не думать, отодвигала эти мысли, гораздо больше размышляя о том, как перехитрить старикашку, который наверняка регулярно пересчитывает свои монеты.
Софи ждала. Шли дни. И вот однажды она спустилась по лестнице еще до восхода. Хотя служанки уже были на ногах и возились на кухне, в это время никто не смотрел на запущенный сад, через который она тихонько выбралась на улицу. Она отправилась записываться на факультет. Для собеседования был выбран молодой, пока еще незнакомый ей магистр. И как раз сейчас она собиралась постучаться к нему в дверь.
Всю галерею заполонил ледяной холод, который застрял в углах и разместился вдоль стен. Постепенно солнце слабело, а дни становились короче. Теперь никто больше не грелся на ступенях коллегиума: студенты в толстых плащах теснились в нескольких отапливаемых комнатах.
Первую лекцию Софи слушала у магистра, которого выбрала для записи на факультет. Она сидела на полу и мерзла, потому что в полу холод застревал наиболее прочно. Магистр читал об образах, а она прилежно записывала, хотя вполне могла проработать эту книгу дома. Только не обратить на себя внимания, окружить себя ореолом нищеты: «У меня бедная комната на Шпильмансгассе», — ведь студенты гораздо охотнее примыкают к тем, у кого есть деньги. От кого-то рядом исходил не выветрившийся со вчерашнего дня запах вина, и Софи стало дурно. Воздух пропитался странной смесью земли, кислого вина и бумаги. Перед ней, сгорбившись и положив листы бумаги себе на колени, сидел Лаурьен. Один раз он повернул голову, и она улыбнулась. Не узнал. Она была довольна, что он не признал ее в незнакомом парне. Если бы не опасение, что старик примется пересчитывать свои накопления и, возможно, изобьет мать… Наставит ей синяков, потому что подумает, что это она…
— Как тебя зовут? — прошептал сосед.
В документах она числилась под именем Иосиф Генрих. Звучит ненавязчиво — так могут звать любого.
— Иосиф Генрих.
— В каком схолариуме ты живешь?
— Я живу не в схолариуме. У меня маленькая комната на Шпильмансгассе.
Интерес тут же пропал. Если человек живет в таком переулке, то взять с него нечего.
Магистр закончил лекцию, студенты поднялись и тут же разошлись. Никто не обратил внимания на неулыбчивого и молчаливого бородатого парня, а поскольку его не знали ни в одном схолариуме, то все предались собственным развлечениям и оставили его в покое. Серьезный молодой человек с растительностью на подбородке внутренне ликовал: «Я вам всем еще покажу, на что я способен. Вы даже не заметили, что в стаю волков проникла овечка».
Назад в насквозь продуваемую галерею, в которой теперь не было ни одной живой души. Она шла медленно, и вдруг издалека легким эхом донеслись голоса. Она застыла. Один из голосов принадлежал Штайнеру, второй — Ломбарди. Заговорили громче. Софи слегка наклонила голову, заглянула за украшенную орнаментом в виде листьев колонну: теперь можно было разобрать
— Убийца Касалла — если предположить, что речь идет именно о нем, — загадал мне вторую загадку. Я должен подумать о квадривиуме и о том, как получается, что голубка убивает коршуна.
— А почему вы мне об этом рассказываете? Неужели все-таки исключили меня из списка кандидатов в убийцы?
— Видите ли, я тыркаюсь во все углы, как дух, который везде и нигде, или как преступник, который тоже везде и нигде. Не могу верить никому, кроме самого себя, хотя и это иногда ставлю под сомнение…
Раздался смех.
— Так что там насчет квадривиума? — спросил Ломбарди. — Что он имеет в виду? Я еще не видел ни одной голубки, которая убила бы коршуна. По-моему, подкидывая свои загадки, он пытается руководить нашими действиями. Нужно серьезно подумать, стоит ли вообще читать его писанину.
— Это единственная зацепка.
— А вдруг кто-то другой вздумал над нами пошутить?
Штайнер молчал. В ледяном углу, скрытая двумя колоннами, Софи поплотнее закуталась в плащ Что это за загадка? И при чем тут квадривиум? Философская задача или просто развлекается какой-то шутник, радующийся тому, что магистры выставлены на посмешище? Поблизости раздались шаги. Кто-то вышел из подвала. Придется пройти мимо тех двоих. Она подняла голову: на карту поставлено все. Софи вежливо поздоровалась и открыто посмотрела им прямо в глаза. Ломбарди кивнул, Штайнер тоже. Оказывается, они слепые, как кроты. Первая победа за ней.
Он взял лошадь и еще до заката выехал из города. Среди ночи обратно в эти ворота его не впустят, разве что заплатить, так что он прикинул, не лучше ли переночевать в какой-нибудь деревне. Дорога на Вайлерсфельд лежала среди полей и лугов. Место пустынное. На горизонте виднелись горы, лениво текла река. Ветра не было.
Он спросил какого-то крестьянина, где здесь бывшая цистерцианская церковь.
Вьюны обвивали проемы окон, вокруг валялись камни, оставшиеся от боковых нефов. Вокруг ни души. На алтаре он обнаружил свежие следы воска. Значит, все-таки они тут были. Он осмотрелся. Ни одного бугорка, только несколько кустов. Значит, вот здесь и прятались Лаурьен с Домицианом. При мысли о том, что они тут видели, Ломбарди покрылся потом, который ручьем катился у него по спине. «Во имя Господа…» — пробормотал он и вернулся к лошади.
Сел в траве и стал ждать. Он хорошо разбирался в их ритуалах и совсем не случайно приехал сюда именно сегодня. Он знал все, что они думают и что делают.
И боялся. Когда они появились в темноте — странная процессия со свечами, издающая кошачьи вопли, — он встал, потому что не собирался наблюдать за их жуткими плясками. Возможно, разумнее было бы сначала взглянуть на их лица — на самом ли деле это те, кого он ждал. Но этого не понадобилось: старшим священником был Найдхард, черты которого он не забудет никогда. Беглый монах, в конце концов нашедший свое призвание в sexum sacrale, так же как другие люди находят себя в служении церкви или искусству. Только его странное служение не было угодно церкви, именно поэтому она его преследовала и желала ему гореть в аду. Найдхард остановился, как будто, подобно зверю, загодя чувствовал притаившуюся поблизости опасность. Повернул голову и поднял повыше свечку. Ломбарди подошел, предусмотрительно спрятав под жилетом нож. Послушники и монахини испуганно закричали, обратив взоры к Найдхарду, который энергичным жестом призвал их к спокойствию. А потом улыбнулся и поманил Ломбарди к себе.
— Надо же, господин Ломбарди! Вас снова потянуло в наше лоно?
— Я хотел вас предупредить. Есть люди, вы их не знаете, но они приходят сюда наблюдать за вами. Подобное легкомыслие, Найдхард, может стоить вам жизни.
Священник явно испугался.
— Кто они? Я никого не видел.
— Мальчишки из соседней деревни, они трепались об этом в пивной. Вы, наверное, сошли с ума, это же такой риск.
— Мне об этом ничего не известно, — недовольно сказал Найдхард. — Вы что, считаете, что я добровольно подвергаю себя опасности? Первое правило гласит…