Шок-рок
Шрифт:
На другом конце линии наступила долгая пауза. Я слышал звуки машин и дыхание Джими. Потом Джими спросил:
— Когда это было?
— Что было?
— Ну эта песня, что ты назвал, когда это было?
— Не помню. Где-то в начале семьдесят четвертого, кажется.
— И он хорошо играл?
— Потрясающе.
— Не хуже меня?
— Если хочешь чистую правду, не хуже.
— И звучал он, как я?
— Да, но немногие с этим соглашались, потому что он белый.
Я посмотрел на улицу. Нескончаемый поток машин проносился мимо моего дома в сторону
Джими спросил:
— А где сейчас этот самый Драммонд? Еще играет?
— Никто не знает, где он. Его "Лихорадка" стала хитом номер один, а потом он ушел. "Уорнер Бразерс" не нашли даже, кому предъявить иск.
— Чарли, ты должен оказать мне услугу, — хрипло потребовал Джими. — Найди этого парня. Даже если он умер и ты сможешь узнать только, где его похоронили.
— Джими, ради Бога. Я даже не знаю, с чего начать.
— Прошу, Чарли. Найди его для меня.
Он повесил трубку. Я долго стоял у окна, испытывая страх и подавленность. Если Джими не знал, что Джон Драммонд так хорошо играл, если он не знал, что "Лихорадка" Джона занимала первое место, — тогда где он был последние двадцать лет? Где он был, если не умер?
Я позвонил Нику Кону, и мы встретились в душном вечернем питейном клубе в Мэйфер. Ник написал примечательный труд о поп-музыке шестидесятых, "Авопбопалупа-Алопбамбум", и знал почти про всех, в том числе о "битлах", Эрике Бердоне, "Пинк Флойдах" "космического" периода, Джими и, конечно, о Джоне Драммонде.
Он черт знает сколько не видел Джона, но лет шесть назад он получил открытку из Литлхэмптона, что на Южном побережье, и там почти ничего не было, кроме того, что Джон пытается привести в порядок душу и тело.
— Он не пояснил, что он конкретно имеет в виду, — сказал мне Ник. — Но он всегда был таким. У меня было такое ощущение, будто он всегда думает о чем-то другом. Вроде как пытается справиться с чем-то, что происходит внутри него.
В Литлхэмптоне в середине зимы было ветрено и уныло. Парк аттракционов был закрыт, пляжные домики закрыты, а индейские каноэ, связанные вместе, болтались посреди лодочного пруда, чтобы до них никто не добрался. Желтовато- коричневый песок кружился по дорожке, а среди кустиков прибрежной травы носились старые конфетные фантики.
Я несколько часов бродил по центру города в поисках Джона Драммонда, но в тот первый вечер я не увидел там никого от трех до шестидесяти пяти лет. Начинался дождь — холодный, затяжной дождь, — и я позвонил в дверь одной краснокирпичной виллы эдвардианского стиля неподалеку от моря и снял себе комнату на ночь.
Заведение было не из лучших, но зато теплым. А еще была рыба с жареной картошкой на ужин, который я разделил с двумя коммивояжерами, матерью-одиночкой и ее сопливым вертлявым мальчишкой в засаленных штанах, а также с отставным полковником, у которого были щетинистые усы, пиджак с кожаными заплатками на рукавах и привычка откашливаться со звуком, напоминавшим артиллерийскую
Барабан не гремел, поп его не отпел — просто тело на вал отнесли мы.
Утром дождь еще шел, но я все равно побрел по серебристо-серым улицам в поисках Джона Драммонда. Наткнулся я на него совершенно случайно, в пивнухе на углу Ривер-роуд, где он сидел в каком-то закутке с нетронутой кружкой пива и опустошенным наполовину пакетиком хрустящего картофеля. Он непрерывно курил, глядя в пустоту.
Он очень похудел по сравнению с тем временем, когда я его видел в последний раз, и его седеющие волосы были сильно спутаны. Он немного напоминал постаревшего Пита Тауншенда. На нем были черные штаны в обтяжку и огромная черная кожаная куртка с неимоверным количеством молний и висюлек. На лацкане у него был значок с тремя парами бегущих ног и надписью "Тур бегунов 1986".
Я поставил свое пиво рядом с его стаканом и придвинул стул. Он даже не взглянул на меня.
— Джон? — окликнул я не слишком уверенно.
Он скользнул по мне взглядом и прищурился.
— Джон, я — Чарли. Чарли Гуд. Ты меня помнишь?
— Чарли Гуд? — тупо переспросил он. Потом очень медленно, словно узнавание проникало в его сознание, словно камешек, опускающийся в патоку, он заговорил:
— Ча-а-арли Гуд! Реально! Чарли Гуд! Как твое ничего, чувак? Я же тебя не видел с… А когда я тебя в последний раз видел?
— На острове Уайт.
— Точно. Остров Уайт. Мать твою.
Я отпил немного пива и отер губы тыльной стороной ладони.
— Я тебя со вчерашнего дня ищу, — сообщил я ему.
Он затянулся окурком сигареты, потом ее потушил. Он
ничего не ответил, даже казалось, будто он меня не слышит.
— Даже сам не знаю, зачем, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежней. — Штука в том, что Джими меня попросил.
— Джими тебя попросил?
— Глупо звучит, верно? — произнес я, деланно улыбаясь. — Но я с ним встретился в Ноттингем-Хилл. Он еще жив.
Джон достал еще одну сигарету и прикурил от дешевой пластмассовой зажигалки. Теперь он не сводил с меня глаз.
Я сказал уже серьезнее:
— Он пытался попасть в старую обитель Моники. Он не сказал зачем. Дело в том, что он узнал, что ты там жил ка- кое-то время, после того как он… в общем, когда его там не стало. Он сказал, чтобы я тебя нашел. Сказал, что это крайне важно. Не спрашивай меня почему.
Джон выдохнул дым.
— Ты видел Джими, и Джими сказал, чтобы ты меня нашел?
— Именно так. Я понимаю, это выглядит глупо.
— Нет, Чарли. Это не выглядит глупо.
Я подождал, пока он еще что-нибудь скажет — объяснит, что происходит, — но он не хотел или не мог. Он сидел, курил, потягивал пиво и иногда приговаривал: "Джими тебя попросил, о мать твою". Или напевал кусок из какой-нибудь старой песни Джими.
В конце концов он осушил стакан, поднялся и сказал:
— Пойдем, Чарли. Тебе лучше увидеть, в чем тут дело.
Джон, сутулый, с тощими ногами, повел меня по дождю.