Школа Стукачей
Шрифт:
На воле в Новый год у меня уже сложились определённые традиции.
В зоне тоже. Такой уж это праздник — традиционный. Каждый год тридцать первого января в папской зоне я, не боясь показаться неоригинальным, иду в баню.
И дело не в культовом кинофильме. Дело в том, что на Новый год сильные мира сего дают нам, по своей беспредельной милости и благодати, горячую воду. Это здорово! Входишь в следующий год, обмытый и во всём чистом, так как и постираться под шумок умудряешься. Входишь в новый год, как душа входит в рай.
Я проделываю это
Новый год — семейный праздник и ты празднуешь его с единственным уцелевшем в новой реальности членом семьи — самим собой.
Чтобы воспроизвести подобное грандиозное ощущение вселенской гармонии на свободе в наши дни, надо как минимум купить Le Grand Bleu — 355 футовую яхту несчастнейшего из смертных — миллионера Абрамовича.
Вторая часть празднования — это укуривание планом, который начинаешь запасать загодя, за две-три недели до 31-го января. Это традиция, которую я импортировал в попскую колонию с воли.
* * *
На воле тоже — готовится всегда начинаю заранее. Где-то за месяц.
Откладываю несколько трубочек доброй анаши. Разной, из нескольких барыжных точек. Каждая анаша расскажет мне свою историю.
Это смертоносный ряд. Отборная дурь. Предвкушаю мой самый любимый в году день. До сих пор.
Утром тридцать первого, чинно поздравляю с Новым Годом родителей, распихиваю по карманам дрянь и папиросы — и в путь.
Теперь мне надо успеть поздравить всех друзей. Они тоже «идут по жизни маршем», только в отличие от Цоевской ватаги, остановки не у пивных ларьков, а у анашевых «ям». Узбекистон, что тут поделать.
Золотой треугольник. Курит каждый второй мой сверстник. Лет эдак с четырнадцати начинает смело экспериментировать. Это в порядке вещей. Элемент культуры. Говорят анашу, и маковые головы открыто продавали на ташкентских базарах до начала шестидесятых. Не знаю. Не застал. Но найти дряньку можно и сейчас — я вас научу, где.
Свой первый боевой косой взрываю прямо в такси, на пару с таксистом. Обычно ташкентские таксисты именно так и начинают свой рабочий день. Если вы в Ташкенте сели в такси, и водила не обкуренный, на всякий случай пристегнитесь ремнём, что-то тут не ладно.
Убитый анашей таксист — рядовое явление наших неспокойных лет.
План приятно радует всю дорогу из Сергелей, и вскоре я уже приезжаю к Стасу.
Мой друг живёт у магазина «Штангист». Вообще-то магазин называется довольно обыденно — спорттовары, но вы спросите любого ташкентца — «Где это, магазин Штангист?» — и он тут же заулыбается и покажет.
Снег сыплет и сыплет с самого утра, но едва коснувшись дороги
Стас — художник. Учится в художественном училище. Рисует интересно. Это я говорю не потому, что он мой друг и собутыльник.
Огромная стена подъезда перед квартирой Стаса — это одно из его взрывающих сознание полотен. «Пост Модуль» называется. Стас не может объяснить, что такое пост модуль, но смотрится прикольно. А это главное в искусстве.
Пигмеи из ЖЭКа несколько раз пытались совершить над «Пост Модулем» акт бытового вандализма, но Стас регулярно обкуривался, натягивал малярный комбинезон, и к утру шедевр воскресал, уже в следующей, более совершенной версии.
Рисовать Стас начал, как только переболел менингитом. Все в школе думали он теперь ёбнется, а он вдруг стал рисовать.
Действительно, после такой болезни обычно становятся идиотами, а Стас просто совершенно преобразился. Казалось в него инкарнировалась душа одного из мятежных художников пост-модулистов.
Даже беретку стал носить. Природа возникновения таланта неуловима. Но точно могу сказать, талант не имеет ничего общего с нормальностью и здравым смыслом.
* * *
Обкуриваемся со Стасом в его дворе перед покрашенными серебряной краской гаражами. Серебряный гараж, как показатель земного благосостояния в эпоху развитого социализма.
Стас находится в глубочайшем депре. Тренькает на гитаре и клянёт свою горькую судьбу. На скамейке, где мы уже, наверное, скурили ни один килограмм плана, свеже-вырезанная надпись. Это понятный всем мужчинам термин, из которого великие предки умудрялись вытягивать по целому роману — «Сука».
Девчонка-рыжик и его муза по имени Танюшка за неделю до Нового года со всей семьёй выезжает навсегда в Германию. Тогда был такаю период немецкой политики — Германия для евреев. Для евреев, а не для немцев, потому что жившему в Ташкенте огромному сообществу депортированных из Поволжья немцев визы получить было крайне нелегко. А вот евреи въезжали на автопилоте. Танюшка была дщерью израилевой и ее семья уже поковала бундесчемоданы.
Она уезжала навсегда. Навсегда, понимаете?
Сердце Стаса разбито. Не скажу, что тогда в Узбекистане было так же хуево, как сейчас, но отток народа уже начался. Через годик он превратится в лавину библейских масштабов. Благодаря гению товарища Иосифа Виссарионовича Сталина в Ташкенте жили тогда корейцы, греки, немцы и турки. О менее экзотических представителях дружной семьи народов молчу. Это был маленький Нью-Йорк. Все любили готовить на праздник узбекский плов и курить узбекский план. А сейчас стали походить на перелётных евреев времён брежневского великага исхода.