Шибуми

Треваньян

– Да. Ханна Стерн. Она сказала, что ее дядя был твоим другом.

Поставив чашку на стол, Хел прикрыл глаза и с шумом выдохнул из себя воздух.

– Это правда. Аза Стерн был моим другом. Он умер. Я в долгу перед ним. Однажды в моей жизни возник такой момент, когда без его помощи мне было бы не выжить.

– А этот долг, он простирается также и на девушку?

– Посмотрим. Ты сказала, инцидент в Римском международном аэропорту произошел вчера днем?

– Или утром. Я не совсем уверена, когда именно.

– Тогда об этом должны передавать в дневных новостях. Когда девушка проснется, пожалуйста, пришли ее ко мне. Я буду

в саду. Ах да, Ле Каго, вероятно, будет обедать с нами – если, конечно, вовремя закончит свои дела в Ларро.

Хел возился в саду около полутора часов, подрезая, подправляя, внося еле заметные изменения в очертания кустов и деревьев, чтобы усилить исходящее от них впечатление строгой сдержанности, утонченной изысканности и изящества. Он не был художником, но тонко чувствовал красоту; поэтому в саду хотя и недоставало саби, но несомненно присутствовали черты шибуми, отличающие японское искусство от механического динамизма искусства Запада и от вычурной, витиеватой напыщенности искусства Китая. Были в саду Хела нежная меланхолия и то печальное всепрощение, которое в японском миропонимании и есть красота. Были в нем также намеренное несовершенство и естественная, органичная простота, которые рождают в душе стремление к прекрасному, тут же насыщая его и рождая вновь, – то, что в искусстве Запада заменяется наличием в композиции равновесия.

Незадолго до полудня слуга принес Николаю радиоприемник на батарейках, и Хел, уединившись в Оружейной, прослушал последние известия, передававшиеся в двенадцать часов по Би-Би-Си. Женщина-диктор читала их тем особым, совершенно неподражаемым голосом, который в течение многих лет был источником непрестанных шуток для всего англо-говорящего мира. К специфическому, свойственному исключительно дикторам Би-Би-Си произношению она добавляла еще какой-то странный звук – словно что-то наскоро проглотила, поперхнулась, но почему-то боится откашляться. Оригинальные остроумцы всего мира долгое время считали этот звук просто неудобосказуемым эффектом от действия свечки, неудачно вставленной в задний проход, и, хотя в этом все были едины, мнения разделялись между теми, кто считал, что свечка эта сделана из наждачной бумаги, и теми, кто был привержен теории кубика льда.

Среди обычных, повторявшихся чуть ли не каждый день сообщений об отставке правительственных кабинетов, падении курса дол-пара и бомбардировках Белфаста прозвучало и краткое известие о событиях в Римском международном аэропорту, сухие, четкие факты о кровавой бойне, учиненной там террористами. Двое японских граждан, судя по найденным при них документам – членов “Красной Армии”, работавших на террористическую организацию “Черный Сентябрь”, открыли огонь из автоматов, убив двух молоденьких израильтян, о личностях которых умалчивалось. Наемные убийцы из “Красной Армии”, в свою очередь, были уничтожены в перестрелке с итальянской полицией и особыми агентами; при этом погибло также несколько мирных граждан, оказавшихся поблизости. А теперь перейдем к более приятным сообщениям…

– Мистер Хел?

Он выключил приемник и ободряюще кивнул молодой девушке, стоявшей в дверях Оружейной. На ней были свежевыглаженные шорты цвета “хаки” и рубашка с короткими рукавами, три верхние пуговки на которой были расстегнуты. В качестве hors d’ceuvres<Закуски (франц.)> это был весьма лакомый кусочек: крепкие длинные ноги, тонкая талия, пышная, так и рвущаяся из-под

рубашки грудь, рыжеватые волосы, пушистыми завитками разлетевшиеся во все стороны после недавнего купанья. Скорее субретка, чем героиня, она в этот краткий, делавший ее столь желанной, миг своего расцвета была пока еще игривым жеребенком, но уже обещавшим в недалеком будущем превратиться в ухоженную, матерую кобылицу. Однако кожа на ее лице была мягкой и гладкой, без тех морщинок, которые накладывает опыт и которые людям ее национальности придают раздраженное, вечно недовольное выражение.

– Мистер Хел? – снова повторила она; голос ее звучал неуверенно.

– Входите и садитесь, мисс Стерн.

Она взяла стул, стоявший под стеллажом с различными металлическими устройствами и приспособлениями, не догадываясь о том, что все это были орудия убийства, и слегка улыбнулась:

– Не знаю, почему, но я вас представляла гораздо старше. Дядя Аза говорил о вас, как человеке примерно его возраста.

– Мы и были с ним одного возраста – мы жили в одну и ту же эпоху. Хотя это к делу не относится.

Николай посмотрел на девушку равнодушным, оценивающим взглядом и нашел ее привлекательной.

Чувствуя себя неловко под холодным, бесстрастным взглядом зеленых, точно старинное стекло, глаз, она попыталась укрыться за незначительной, ни к чему не обязывающей светской беседой.

– Ваша жена, то есть Хана, была очень добра ко мне. Она просидела со мной полночи и… Движением руки он прервал ее:

– Начинайте с рассказа о том, почему ваш дядя прислал вас сюда. Затем расскажите мне как можно подробнее, что произошло в Римском международном аэропорту. И, наконец, сообщите мне о ваших планах и о том, как они связаны со мной.

Удивленная этим холодным, деловым тоном, Ханна глубоко вздохнула, собралась с мыслями и начала свой рассказ именно так, как, в общем-то, и следовало от нее ожидать. Она сообщила Николаю, что родилась и выросла в Скоуки, что училась в Северо-Западном университете, что ее всегда интересовала политика и социальные вопросы и что, получив диплом, она решила навестить своего дядю в Израиле – отыскать свои корни, вновь обрести свою еврейскую душу.

При этих последних словах веки Хела дрогнули, и он коротко вздохнул. Затем жестом показал ей, чтобы она продолжала.

– Вы знаете, конечно, что дядя Аза поклялся покарать тех преступников, которые совершили убийство в Мюнхене.

– До меня доходили только слухи. Мы с ним никогда не упоминали о таких вещах в письмах. Когда я в первый раз услышал об этом, я подумал, что со стороны вашего дяди было весьма безрассудно бросить свое спокойное существование и попытаться предпринять нечто подобное, притом что его старые друзья уже либо умерли, либо погрязли в политике, и у него не осталось никаких связей. Я мог только предполагать, что на это его толкнуло отчаяние человека, который знает, что он неизлечимо болен.

– Но он организовал нашу группу еще в позапрошлом году, а заболел он только несколько месяцев тому назад.

– Это неправда. Ваш дядя был болен уже несколько лет. За это время у него были два коротких периода улучшения. К тому моменту, когда он организовал вашу группу, он уже заглушал боль с помощью сильнодействующих наркотиков. Это могло сказаться на его рассудке; в таком состоянии человек, разумеется, не может мыслить достаточно ясно и логично.

Ханна Стерн нахмурилась и отвела глаза в сторону.