Шибуми

Треваньян

– Получится ли у меня когда-нибудь что-нибудь из этого, Хана?

Она покачала головой:

– Только ты сможешь узнать об этом, Никко. Как Ханна? Все в порядке? Ты хорошо устроил ее там, наверху?

– Да. Я думаю, девушки уже нагрели воду. У тебя нет желания принять ванну вместе со мной?

– С удовольствием.

Они сидели лицом друг к другу, по обыкновению ласково переплетя ноги; глаза их были закрыты, тела стали словно бы невесомыми.

– Надеюсь, ты был добр к ней, – пробормотала Хана сонно.

– Да.

– А ты? Как это

было для тебя?

– Для меня? – Он открыл глаза. – Мадам, есть ли у вас сейчас какие-нибудь срочные дела по расписанию?

– Мне нужно заглянуть в мой camet de bal<Бальный блокнотик (франц.) – книжечка, в которую девушки записывали кавалеров, заранее пригласивших их на танец>, но есть вероятность, что я найду минутку и для вас.

Вскоре после полудня, когда возникла хоть какая-то надежда, что местная телефонная связь заработает, Хел заказал разговор с Соединенными Штатами по тому номеру, который оставил ему Даймонд. Он решил сообщить Компании о том, что Ханна Стерн приняла решение вернуться домой, не трогая сентябристов. Он предвидел, какое удовлетворение доставит Даймонду мысль, что он напугал Николая Хела и вывел его из игры, но, так же как похвала этого человека не могла быть Хелу приятной, так и его насмешка не могла смутить его.

Хел знал, что пройдет больше часа, прежде чем медлительная и старчески неповоротливая телефонная сеть соединит его с нужным номером, и решил провести это время, осматривая свои владения. Он чувствовал себя беспечным, как мальчишка, ощущал необыкновенную доброжелательность ко всем и ко всему, наслаждаясь тем блаженным чувством легкой, беспричинной радости, какое охватывает человека, когда он только что столкнулся лицом к лицу с опасностью и счастливо избежал ее. Было множество неясных, но от этого не менее важных причин, по которым он очень боялся браться за дело, таившее в себе столько личностных напластований.

Он пробирался сквозь заросли бирючины на лужайках в восточной части сада, когда наткнулся на Пьера, как обычно пребывавшего в самом благостном настроении, созданном винными парами, смягчавшими резкость окружающего мира. Садовник поднял голову и, посмотрев на небо, изрек:

– Ах, месье. Скоро начнется гроза. Все приметы говорят об этом.

– О?

– О да, без всякого сомнения. Маленькие утренние облачка сбились в кучу на склоне ahunemendi. В полдень первый ursoa пролетел вверх по долине. Sagarra развернула свои листья по ветру. Это верные признаки. Гроза будет непременно.

– Это уж слишком, Нам хватило бы и маленького дождика.

– Что правда, то правда, месье. Но взгляните! Сюда идет месье Ле Каго. Как красиво он одет!

Ле Каго шел к ним через лужайку; он был все в том же помятом театральном костюме, что и позапрошлым вечером. Как только он подошел поближе, Пьер засеменил прочь, бормоча, что есть тысяча вещей, которыми ему немедленно надо заняться.

Хел поздоровался с Ле Каго.

– Что-то тебя давно не было видно, Беньят. Где тебя носило?

– Уф-ф! Я

был в Ларро; проводил время с вдовушкой – помогал ей тушить пожар внизу живота.

Николай сразу заметил, что Ле Каго сам не свой, его шутка прозвучала без всякого выражения, точно он сострил по обязанности.

– Когда-нибудь, Беньят, эта вдовушка поймает тебя в ловушку, и тебе придется… В чем дело? Что случилось?

Ле Каго положил руки на плечи Хела.

– Плохие новости, мой друг. Случилась ужасная вещь. Эта девушка с пышной грудью… Твоя гостья…

Хел закрыл глаза и отвернулся. Помолчав немного, он тихо спросил:

– Убита?

– Боюсь, что так. Один из контрабандистов услышал выстрелы. К тому времени, когда он добежал до твоего коттеджа, она уже умерла. Они стреляли в нее… много, много раз.

Хел сделал медленный, глубокий вдох и задержал воздух в груди, некоторое время не выдыхая; затем он выдохнул его до конца, осознавая случившееся и оправляясь от первого удара, не разрешая себе поддаться мгновенному, ослепляющему и затуманивающему рассудок гневу. Стараясь ни о чем пока не думать, он направился обратно к замку; Ле Каго шел за ним, уважая молчание, которым, словно броней, окружил себя друг, и не пытаясь его разрушить.

Минуть десять Хел молча сидел на пороге комнатки, покрытой татами, глядя на сад; Ле Каго тяжело опустился рядом с ним. Наконец взгляд Хела снова стал собранным и твердым; он спросил ровным, без всякого выражения голосом:

– Ладно. Скажи мне: как они проникли в коттедж?

– Им и не нужно было этого делать. Они нашли ее на лугу, ниже ущелья. Она, по всей видимости, собирала цветы. Когда пришли контрабандисты, они увидели, что в руке у нее большой букет полевых цветов.

– Глупышка, – сказал Хел, и в голосе его прозвучало что-то, похожее на нежность, – Известно, кто это сделал?

– Да. Сегодня рано утром внизу, в деревне Лескюн, видели двух иностранцев. Их описания совпадают с внешностью того amerlo из Техаса, которого я встретил у тебя здесь, и этого жалкого арабского недоноска.

– Но как они могли узнать, где она? Только наши люди знали об этом.

– Здесь есть только один ответ. Кто-то сообщил им.

– Один из наших людей?

– Я узнаю это. Узнаю! – проговорил Ле Каго сквозь стиснутые зубы. – Я уже расспрашивал по округе. Рано или поздно я найду того, кто это сделал. А когда найду, то – клянусь пророческими яйцами Иосифа в Египте, – острый клинок моей макилы вонзится в его черное сердце!

Ле Каго был вне себя от стыда и гнева, что один из горцев, один из басков, так запятнал и унизил весь их народ.

– Что скажешь, Нико? Не следует ли нам заняться этим amerlo и арабом? Хел покачал головой:

– В этот момент они уже летят в Соединенные Штаты. Но их время еще придет.

Ле Каго с такой силой стукнул кулаками один о другой, что ободрал кожу на костяшках пальцев.

– Но почему, Нико?! Зачем убивать такую пышечку? Что плохого она могла сделать, эта бедная невинная дурочка?