Шхуна «Мальва»
Шрифт:
— Шкипер нужен, господин немец. Рыбаков найдем.
Вместе со своим одиннадцатилетним братишкой Ленькой Иван отвел шхуну на рейд и бросил якорь. И вот покачивается шхуна на плавных волнах, смотрит рыбак Иван Глыба на потемневшее от густых сумерек море и думает: «Согласился бы Петро Калугин пойти на шхуну, мы бы наловили немцам рыбки! Пару бычков паршивых дали бы Штиммеру и — баста:
Иван снова свернул цигарку, закурил и присел на палубу. На душе у него было пасмурно, как на море от этих угрюмых туч.
— Эй, на шхуне-е-е!..
Иван Глыба поднял голову и прислушался.
— На шхуне-е-е! — снова донесся с берега голос, приглушенный всплеском волн.
«Кого это черти принесли?» — подумал Иван и, сложив ладони рупором, закричал:
— Чего надо-о-о?..
— Шлюпку, Иван! Шлюпку-у-у!
Рыбак отвязал шлюпку, спустился в нее по веревочной лестнице и, взмахнув веслом, направился к берегу. И когда почувствовал песчаное дно, различил в темноте силуэт человека и увидел огонек вспыхивающей цигарки.
— Здорово, рыбак! — Петро Калугин крупно шагнул навстречу шлюпке, рывком вытащил ее на берег. — Не узнал?
Иван радостно улыбнулся, протянул товарищу руку.
— Надумал, Петро? — с надеждой спросил он. — Пойдешь на шхуну?
Петро не ответил. Молча сел в шлюпку.
Иван опустил голову. Вспыхнувшая было радость сразу погасла, и на душе снова стало скверно, как прежде.
Ветер гнал тучи на запад, и косые волны боком опрокидывались на берег. Пенные гребни выносили на песок мелкие камни и гальку, шуршали тысячами брызг и таяли в темноте. Сквозь разрывы туч проглянули звезды.
— Хорошо на море у нас, а, Иван? — вдруг заговорил Петро. — Не разлюбил ты его?
— Об этом ты с братухой моим поговори, с Ленькой, — угрюмо ответил Иван. — А со мной лясы точить нечего. Пришел, так говори зачем...
— Вон ты какой стал! — деланно засмеялся Петро. — Строгий. У Штиммера научился?
Иван всем телом подался вперед.
— Ты что сказал?
— Что слышал, — спокойно ответил Петро. Иван привстал с кормы.
— Ты!.. Припадочная малявка!.. — задыхаясь, прошептал он. — Скажи еще раз и...
— И скажу, Иван, скажу, — тихо ответил Калугин и тоже наклонился вперед. — Затем и пришел к тебе. А что припадочный я — не моя в том вина, сам знаешь. Не от тебя, Иван, слышать бы мне это.
Иван как-то сразу остыл и грузно сел на свое место. Ему стало стыдно. Был у Петра Калугина тяжелый недуг, от которого страдал он душой и телом. Нежданно-негаданно вдруг побледнеет, потом посинеет лицо у парня, упадет Петро, и бьет его об землю страшная сила, бьет в кровь. Сколько ни лечился Петро, у каких только врачей не был, а болезнь продолжала крепко сидеть в его теле, с каждым разом напоминая о себе все больше и больше...
— Ты, Петро,
— Ладно. — Петро немного помолчал. — Не об этом речь будет. Ты вот скажи мне, Иван, всерьез ты решил Штиммеру рыбу ловить?
— Дурак ты! — резко ответил Глыба. — Кто другой сказал бы мне это, ноги бы повыдергивал. Фашист я, что ли?!
— А чего ж до сих пор волынку тянешь? — выкрикнул Петро. — На тебя люди уже пальцами показывают. Десять дней на шхуне живешь, с немцем переговоры ведешь. Ослепли мы, думаешь, не видим?
— Ни черта вы, Петро, не видите! — тоже повышая голос, ответил Иван. — Много я рыбы Штиммеру наловил? Дохлого рака он от меня еще не видал. А что на шхуне живу, ну, что ж... С ней что случится, думаешь, пожалеет немец мою старуху? Акромя того, сам знаешь, больной человек у меня на руках. Вот и приходится юлить. А шкипера найдут, может, сбегу. Только с матерью да с больным другом не знаю как. И Леньку жалко, Петро.
Калугин молчал.
— Может, ты посоветуешь что, Петро? — продолжал Глыба. — Думка у меня такая была: подобрали бы мы с тобой трех-четырех парней, половили бы рыбку. Десяток бычков Штиммеру, сотню чебаков людям. А, Петро?
— Брось это, Иван, — махнул рукой Калугин. — На немецкой шхуне плавать я не буду. И тебе не советую.
— Да какая ж к черту она немецкая! — воскликнул Глыба. — Немцы мачту новую только на ней поставили. Не сам ли ты топил ее, когда наши уходили?
— Нет, Иван! — твердо сказал Петро. — При немцах я не рыбак. Припадочный я, и только. А ты если хоть раз на шхуне в море выйдешь — конец нашей дружбе. Так и знай. Слово это мое — последнее. Для того и пришел к тебе, Иван, чтоб сказать об этом. Потому как из-за тебя и мне стыдно людям в глаза глядеть.
И Петро, не прощаясь с Иваном, вылез из шлюпки.
Оставшись один, Глыба долго сидел в раздумье, положив кулаки на колени. Потом привязал шлюпку и пошел в город.
Небо совсем разъяснилось, свежий ветерок обдувал лицо, и незаметно для себя Глыба немного приободрился. Проходя мимо подвала, над которым тускло горел фонарь, освещающий от руки написанную вывеску: «Кофейня. Отпуск только за германскую валюту», — Иван остановился, пошарил у себя в карманах и деревянной ногой толкнул двери...
Худой, черный, с седеющей головой и слегка горбатым носом, грек Христо Араки, хозяин кофейни, был до войны совсем незаметным человеком в городе — продавец в небольшом магазине. На улице он появлялся всегда в одном и том же старом коричневом пиджаке, зимой и летом — в соломенной шляпе. Встречаясь со знакомыми, Христо Араки непременно снимал шляпу, широко улыбался и почтительно кланялся. Каждый вечер грек приходил к морю, садился на скамейку и, опершись подбородком о палку, долго любовался то тихим, то слегка волнующимся, то грозным морем. Некоторые остряки, зная эту страсть грека к морю, говорили, что Христо Араки — бывший контрабандист и море тянет его волшебной силой.