Шейх
Шрифт:
– Привет дочка. Ты сегодня припозднилась. Думал не придешь. Думал совсем старика забыла, - ворчливо произносит отец, заходя в палату.
Смотрю на него, и понимаю, что уже не смогу рассчитывать, как раньше, верить в его силу. Произошедшее сломило его, он стал совершенно другим, часто уходил от прямых вопросов и заискивал перед шейхом. Словно понимал свою зависимость от Эль Дина. Папа превратился в слабака, его характер становился все более неприятным, но я говорила себе, что теперь мой черёд, как дочери, заботиться о нём и защищать его.
В
Стоит мне так подумать, как за дверью раздаются голоса, слышу знакомую интонацию. Замираю. В голове мелькает тысячи вариантов действий, все идиотские, но пошевелиться все равно не могу.
– Простите ради Аллаха, Виталия, дорогая… Меня на машине за лекарствами привезли…
И я решила тебя найти… Талия возникает на пороге, ее голос вдруг резко обрывается. Она выглядит потрясенной. Проследив за ее взглядом, понимаю, что она смотрит на отца. Впрочем, мне уже в ту секунду, когда она замолкает все становится ясным.
Не свожу взгляда с папиного лица, он заметно бледнеет, выражение испуга застывает словно каменная маска. В палате виснет длинная пауза, по моим щекам текут слезы.
Я так любила отца, верила ему, он всегда был для меня самым важным человеком в жизни, но как простить, что он своими руками лишил меня другого, не менее важного человека. Уверил что мама умерла. Заставил безумно страдать, познать боль потери так рано…
– Николай… - голос Талии скрипучий, как у старухи. Она закрывает глаза, и я бросаюсь к ней, чувствуя, что она сейчас упадет.
– Боже… Боже мой… - бормочет Талия. Забыв о том, что сменила веру. – Моя дочь… Моя дочь… Она моя дочь, Николай? Моя Ника? Ты… Чудовище… Я…
– Талия, пожалуйста, давай выйдем. Поговорим снаружи. Мне очень жаль, - чувствую себя абсолютно беспомощной. Лицо отца сереет, я не знаю, к кому бросаться. Он оседает на постель, не произнося ни слова. Я чувствую себя чудовищем. Если кому-то из них сейчас станет плохо, никогда себя не прощу.
– Как ты посмела вернуться? Ты… тварь неблагодарная! Как посмела, Татьяна? Как? Как ты посмела? – начинает вдруг кричать отец.
Он вскакивает с кровати с неожиданной прытью, отталкивает меня в сторону, я едва не падаю, успеваю сохранить равновесие в последнюю секунду. Когда снова оказываюсь рядом, руки отца стискивают шею Талии… Татьяны. Именно так звали мою мамочку, которую я оплакивала столько лет.
– Папа, хватит, прекрати! – пытаюсь отцепить его руки, но в нем будто проснулась невероятная сила, вижу, как сереет лицо Талии, начинаю кричать, срывая голос, орать, визжать. Толкать отца, царапать его плечи.
Я и сама на грани обморока, мне безумно страшно за Талию, отец явно не в себе. Когда в палату вбегает врач, медсестра и еще какой-то мужчина, я уже почти отключаюсь. Кто-то из них ловит меня. Вокруг шум, крики, вбегают еще люди.
– Мамочка… Как моя мамочка? - спрашиваю слабым голосом, вдруг осознав, что я уже в другой палате.
- Все хорошо.
– Девочка моя, - вдруг позади раздается голос.
Резко
– Что с тобой? Почему тебя положили под капельницу?
– Сахар упал. У меня диабет, ничего страшного. Это давно у меня. Научилась справляться. А тут такое… потрясение.
Соскакиваю с кровати, подбегаю к Талии и падаю возле нее на колени.
– Прости меня… Я ужасно поступила, знаю.
– Как ты поступила, милая?
– Устроила эту встречу.
– Я же сама приехала. Меня привез твой водитель, Захер. Сказал, что тут лучшая аптека. Я сама решила заглянуть. Не вини себя, дочка. О Аллах всемогущий, какое сладкое слово. Нафиса… она же с ума сойдет от радости. Я и сама кажется… немного тронулась от счастья. Моя потерянная, годами оплакиваемая дочь. Даже имя сменил, шепчет одними губами Талия, закрывая глаза, чтобы спрятать слезы. Но они все равно текут из уголков глаз, по щекам, прячась в подушке.
– Умоляю, не надо. Не плачь, мамочка.
– Как я мечтала об этом. Не смея надеяться. Ты такая великодушная. Такая красивая. Я сразу как увидела тебя, почувствовала, как сердце защемило. Но думала это потому что ты Нафисе жизнь спасла… Я думала об этом. О том, как хорошо, если бы именно ты моей дочкой оказалась… Но это было как мечта. Недоступная…
– Мне надо узнать, как там отец… Я должна поговорить с ним. Задать вопросы.
– Не надо, милая. Не сейчас. Не рви душу, - останавливает меня Талия.
– Если все так, как ты рассказала… он обрек меня… нас… на страдания и одиночество. Я должна спросить его об этом. Должна! Я не могу оставить это как есть…
Талия продолжает меня уговаривать, но уже не может остановить. В груди горит, душит обида. Я должна, должна спросить папу, ради чего он поступил так. Даже если моя мать была бы последней шлюхой, и у него были бы причины вышвырнуть ее, он не имел право лишать меня матери. Какой бы она ни была.
Забегаю в палату отца. Он сидит на кровати, в полном одиночестве, выглядя потерянным. Первая мысль – он чувствует себя лучше нас с Талией. Как и говорил доктор, стресс не причинил ему вреда. И меня это радует. Я не желаю отцу зла. Но в данную минуту не понимаю, смогу ли хоть когда-нибудь его простить.
– Как ты мог? – произношу тихо, потому что говорить больно, горло стискивает спазм.
– Ты не поймешь меня, Виталия, будь все проклято… Я только прошу, чтобы ты вспомнила, кто тебя вырастил. Кто покупал лекарства, когда ты болела. Кто гулял с тобой. Завтракал с тобой…
– Ты даже имя мне сменил? – перебиваю его.
– Я этого не помню…
– Не верь этой женщине. Держись от нее подальше.
– Почему? Она убийца? Психопатка? Разве ты не понимаешь, что я наконец-то стала целой? Все эти годы я мучилась вопросами, страдала от того что внутри меня не хватало куска души, была пустота! Огромный, значимый, бесценный кусок души, ты его у меня отнял… Еще заменил суррогатом под конец! Привел в дом мачеху и… Помнишь свою речь на вашей свадьбе? Боже, она же верх лицемерия! Столько пафосных слов о материнстве! О добре… Это ты чудовище, папа.