Шесть мессий
Шрифт:
— Во сне.
— Эту самую башню?
— Я мог бы набросать это сам.
— А это не может быть место, виденное когда-то ранее и всплывшее из подсознания? — поинтересовался Штерн.
— В таком случае, как нам объяснить этот рисунок? — спросил Дойл. — Вы сами сказали, что ваш отец никогда не покидал Нью-Йорка.
— Он приехал сюда из России молодым человеком, — ответил Штерн. — Может быть, это то, что он видел там или по пути в Америку.
— Или просто отложившаяся в памяти картинка, на которую он наткнулся в какой-нибудь книжке, — предположил Иннес, взяв листочек и лупу у Штерна.
— Что это за сон, Джек? — Дойл попытался удержать приятеля сфокусированным
Спаркс мрачно посмотрел на рисунок, потом тихонько, словно признаваясь в чем-то Дойлу, заговорил:
— Впервые этот сон приснился мне три месяца тому назад. Он все время возвращается, тот же самый, но все с большей интенсивностью. Эта черная башня. Белая пустыня. Что-то под землей. В моем сознании все время повторяется фраза: «Нас шестеро».
— Шестеро? Ты хочешь сказать…
— Да.
— Число, которое Штерн записал на этом листочке…
— Да.
— Кто такой Брахман? — спросил Иннес.
— Брахман? Где вы это увидели? — спросил Штерн.
— Вот здесь написано, очень маленькими буквами, на краю этого рисунка, — сказал Иннес, указав на листочек лупой.
— Айзек Брахман — коллега моего отца, ребе в храме в Чикаго…
— И тоже знаток книги Зогар?
— Один из самых сведущих. Ребе Брахман был главным организатором парламента религий, собравшегося в прошлом году на Колумбийской выставке в Чикаго.
— Ваш отец присутствовал там? — уточнил Дойл.
— Да, были представлены все основные религии мира…
— Когда вы в последний раз разговаривали с ребе Брахманом?
— Точно не помню, но это было несколько недель назад, еще до моего отъезда в Лондон.
— Вы должны срочно ему телеграфировать, — заявил Дойл.
— Зачем?
— Дойл предполагает, что ваш отец уехал в Чикаго, чтобы навестить ребе Брахмана, — сказал Спаркс, выйдя из тумана отрешенности.
— Да, конечно, ведь это возможно, правда? — воскликнул Штерн, неожиданно исполнившись надежды.
«И предпочтительнее, чем большинство альтернатив», — подумал Дойл.
— У вас есть другая книга, о которой я спрашивал? — задал вопрос Спаркс.
— Да, она здесь, — ответил Штерн. Он вытащил из шкафа книгу и положил на стол рядом с оригиналом. — Копия почти неотличимая, но это сравнительно недавнее воссоздание. Отличить одну от другой мог бы только ученый.
— Никто не хочет посмотреть туда? — Иннес отошел от стола и приблизился к окну.
— А что там такое? — спросил Дойл.
— Не «что», а «кто». Не знаю. Но похоже, их как минимум двадцать.
Миг спустя все стояли у окна и смотрели вниз на улицу.
Вместо двух уличных громил там уже собралось человек двадцать, и еще дюжина спешила к ним по улице.
— Уличная банда, — констатировал Спаркс.
Один из банды посмотрел вверх, увидел четырех человек в окне, указал на них и резко свистнул.
По его сигналу банда ринулась к дверям доходного дома.
ГЛАВА 7
Охота за смертельно опасным китайцем началась бестолково и быстро сошла на нет. Непривычные к таким делам охранники, вызванные из тюрьмы Юмы, объясняли всем, кто соглашался их слушать, что им гораздо сподручнее иметь дело с преступниками, которые уже сидят за решеткой, поскольку те все равно оттуда никуда не денутся. То, что они знали о преследовании беглецов, могло уместиться на обратной стороне почтовой марки.
«Быки» и сыщики Пинкертона, пережившие «юмскую резню», как окрестили это событие вездесущие репортеры, были настолько ошарашены, растеряны, напуганы или взбешены, что собрать их в сплоченное, дееспособное подразделение смог
В то утро шериф Томми оказался старшим из находившихся поблизости представителей власти. После того как ему показали место происшествия, у него голова пошла кругом. Винить Томми в том, что он добавил разброду, не стоило, скорее он просто не смог ему воспрепятствовать, и люди, нуждавшиеся в вожаке, но не получившие такового, разделились на дюжину групп, у каждой из которых имелось собственное представление о том, как нужно искать этого убийцу. Томми избрали шерифом на время — Аризона ожидала придания статуса штата, работала над расчисткой имиджа, чтобы привлечь серьезные деньги, и этот мягкотелый, недалекий, но беспринципный политикан, в жизни не стрелявший в человека, даже в порыве ярости, умел нравиться людям и привлекать симпатии, но никак не годился для того, чтобы вести их за собой в затруднительной ситуации.
Не помогло и то, что два выживших свидетеля не смогли прийти к общему мнению ни по одной характеристике убийцы, кроме того, что он орудовал мечом. Но как раз в это, невзирая на наличие отсеченной ноги и двух голов, поверить было труднее всего: за каким чертом взрослый человек в наши дни будет таскать с собой меч, когда с помощью современной технологии можно провентилировать легкие человека с расстояния в четверть мили?
Никто не смог сказать и в каком направлении скрылся убийца, а это предоставляло на выбор преследователям все стороны света. Может быть, бродяги, в частности Денвер Боб Хоббс, и могли бы несколько просветить их на сей счет, но, рассудив здраво, что они будут возглавлять список виноватых, эти люди скорехонько уносили ноги.
Правда, кто-то где-то слышал, как кто-то еще говорил, будто убийца — китаец, и когда эта мысль облетела лагерь, она засела в головах быстро и накрепко. Ну конечно, а кто еще, кроме узкоглазой желтомордой макаки, стал бы кромсать белых людей мечом? Тут, правда, кто-то высказался насчет апачей, и все заспорили, кто более свиреп и дик: краснокожий или узкоглазый.
Потом шериф Томми Баттерфильд никак не мог вспомнить, кто первый заикнулся о том, что стоит позвать Фрэнка Оленью Кожу. Точно не он сам, но, будучи до мозга костей политиком, Томми очень хотел, чтобы эту идею приписали ему: если Фрэнк справится, это может стать прекрасной отправной точкой для следующей избирательной кампании. Конечно, споров и разногласий было хоть пруд пруди, но тем утром шумная толпа сошлась в одном — если в Аризоне кто-то и способен выследить кровавого язычника, так это Фрэнк Макквити по прозвищу Оленья Кожа.
В отличие от шерифа Оленья Кожа застрелил, зарезал и придушил не одного человека, причем находясь по обе стороны закона. Фрэнк начал свою блестящую карьеру в качестве помощника знаменитого Уайатта Эрпа, в пору расцвета Тумстоуна, в начале восьмидесятых годов, задолго до того, как Уайатт стал национальным героем Америки. Фрэнк служил у Эрпа вышибалой и барменом в салуне «Ориентал», одном из самых шикарных на Западе. Уайатт был харизматичным сукиным сыном — Фрэнк не мог не восхищаться его энергией и безжалостным честолюбием, и, когда Эрпы [15] прибрали к рукам все прибыльные дела в Тумстоуне, Фрэнк тоже обрел достаток и определенную известность.
15
Братья Эрп — реальные фигуры эпохи освоения Дикого Запада.