Шериф
Шрифт:
Он словно впал в оцепенение. Замер.
Мужчина, стоявший перед Ружецким на коленях, качался, как тростник от дуновения легкого ветерка. Он закрыл глаза и молчал.
— Эй! — Ружецкий шагнул вперед и ткнул ему стволами в лоб. — Все! Финита!
Он вскинул ружье к плечу, прижался к ложу щекой и положил пальцы на курки… Еще секунда, и он бы…
Но в этот момент мужчина заговорил. Голосом близким и родным:
— Папа! Папа! Как хорошо, что ты пришел! Я так боюсь, папа!
Ружецкий остолбенел.
«Ловкая имитация! Подделка! Он может подражать голосам, вот в чем дело…» — решил Ружецкий, но… Полной уверенности у него не было.
— Папа, это я, — продолжал Петя. — Я говорил с тобой, и ты пришел. Сделай то, зачем ты пришел! Сделай, не раздумывая! Пожалуйста!
— Я… пришел… — Ружецкий оглянулся. Он все еще надеялся увидеть Петю — может быть, привязанным к дереву, может, лежащим на земле, но где-то поблизости. — Ты где, сынок?
— Я перед тобой, папа… Это — тоже я. Стреляй, пожалуйста! Помоги мне…
Ружецкий отступил и опустил ружье. Ему никак не удавалось свести концы с концами. Перед глазами все двоилось и плавало, как в тумане.
Он стоял на том самом месте, где они с отцом сделали первую рогатку. Там, где они с Петей сделали его первую рогатку. Там, где он передал запретные мальчишеские знания, полученные от отца, своему сыну. И на этом же самом месте некто голосом Пети, стоя перед ним на коленях, просил убить его. Помочь.
«Я… должен во всем разобраться», — подумал Ружецкий, пытаясь выгадать себе отсрочку, оттянуть тот момент, когда придется нажать на курок. Или… не придется?
— Папа! — заплакал Петя. Ружецкий увидел, как из-под опущенных век мужчины потекли слезы. — Пожалуйста! Ты должен решиться! Папа! Сделай это сейчас!
— Я… — Ружецкий огляделся. Рядом никого не было. Никого, кто мог бы объяснить ему, что на самом деле происходит. Должен он убивать своего сына… Нет, не так! Должен ли он убивать ГОЛОС своего сына? — Что, черт возьми, происходит? Что здесь ТАКОЕ происходит?
Теперь Микки забился в щель, как мышь, и сидел там тихо-тихо. Он посмеивался. Похоже, неизведанная пока эмоция — любовь — может сослужить ему хорошую службу. Он уже готов был делать ставку на то, что у него все получится.
— Папа! — Теперь голос Пети звучал твердо. — Я не могу от него избавиться. Неужели ты не понимаешь, что ты ДОЛЖЕН? Это все из-за тетради, которая у меня в руках. Я не знаю, что в ней, но ЧТО-ТО ОЧЕНЬ ВАЖНОЕ. Ты должен его остановить. Пожалуйста…
— Из-за тетради? Тогда я просто заберу ее, и дело с концом. — Он протянул руку к свертку и был поражен мгновенной переменой, произошедшей с мужчиной.
Глаза его открылись и сверкнули зеленым огнем. Мужчина зарычал и щелкнул беззубым, как у старика, ртом. Он бросился на землю, прижав сверток своим телом.
— Ты не сможешь ее взять, пока, — он зашелся безумным смехом, — не убьешь своего сына. Задачка не из легких, не так ли? Продырявить жену было куда проще.
Мужчина
Ружецкий отпрыгнул.
— Петя! — задыхаясь, крикнул он. — Петя, я сделаю ЭТО. Обещаю. Скажи мне только, это действительно ты? — Голос его задрожал. — Я… хочу знать, что все делаю осознанно. Скажи мне что-нибудь, чтобы я знал, что это ты…
«Чтобы я смог с тобой попрощаться», — хотел добавить он, но не смог.
Мужчина замер. Теперь он напоминал отпускника на пляже, прилегшего немножко позагорать после обеда.
Он улыбнулся, губы растянулись, обнажив беззубые десны.
— Помнишь нашу первую рогатку? Ты вырезал кожанку из старых маминых сапог, и она потом ругалась… Она сильно ругалась…
У Ружецкого задрожали губы. Глаза наполнились слезами. Они сами потекли по щекам, Ружецкий не мог сдержаться. Он снова вскинул ружье. И понял, что не будет стрелять.
Делайте со мной что угодно, но я не могу это сделать…
Микки понимал, что вмешиваться нельзя. Одно неверное движение, одно произнесенное слово, и этот нытик, выпускающий влагу из глаз, дернет за курок. Что еще можно ожидать от человека, который выращивает дурацкие ненужные волосы на верхней губе? Микки молчал. Ему казалось, что он победил. Эмоции вновь взяли верх над примитивным разумом. Скорее всего, именно поэтому он и примитивен. Люди сами себя побеждают, давая волю чувствам.
«Их чувства больше, чем их разум…» — торжествующе подумал Микки.
Он отвлекся всего лишь на один момент, но этого оказалось достаточно. Он успел только поднять голову и ощутить тугую волну горячего воздуха, несущую смертельный свинцовый град.
Краем глаза Пинт заметил стремительно надвигающуюся огромную черную тень. Она возникла из гудящей пустоты пламени и схватила существо, приготовившееся прыгнуть на Анастасию.
Пинт упал на землю, увлекая за собой Баженову.
Анастасия успела выстрелить, и Пинт увидел, как вспучился асфальт в паре сантиметров от сумки.
Он поднял голову, задыхаясь от кошмарного зловония. Новое существо, которое явилось их невольным спасителем, было огромным. И страшным. Оно не имело никакого облика, его черная кожа, потрескавшаяся и бородавчатая, как кора старого дуба, непрерывно пульсировала. Казалось, новое существо быстро росло, как амеба, готовая поделиться надвое. Другое сравнение на ум не шло: только плакаты из кабинета биологии, которую им преподавали в институте на первом курсе.
Чудовище прочно стояло на земле, уперевшись в нее черными отростками. Отростки шевелились и словно облизывали шершавый асфальт. Теми отростками, что заменяли ему руки, чудовище схватило существо, напоминавшее человека с половиной головы, и стало рвать его на части. Оно торопливо запихивало куски в темную расщелину, служившую ртом, и жадно глотало. Другие куски оно просто размазывало по своему телу. Оно становилось больше прямо на глазах.