Шепот моего сердца

Брантуэйт Лора

— Прости, не хотела быть бестактной.

— Ну, в твоем исполнении даже бестактность кажется простой непосредственностью. Я чувствую, что мне нечего ему дать. Я внутри — кусок льда. А он ведь ребенок, ему нужна ласка.

— Он похож на свою маму?

— Да, очень.

— Я поняла.

— У него точь-в-точь такие же глаза. И он так же чувствует музыку. Мать говорит, что у них в доме всегда играет стереосистема. Он любит Бетховена. Представляешь, девятилетний малыш, который любит классическую музыку! Кэрол была скрипачкой,

она жила и дышала нотами. Он учится играть на фортепьяно.

Карен чувствовала, что Йен очень-очень давно ни с кем не разговаривал о сыне. Она немного отстранилась, но не сняла рук с его плеч, чтобы он чувствовал ее тепло.

— А ты давно его навещал?

— В начале лета — это давно или недавно?

— Мне кажется, давно. И ему, наверное, тоже.

— Да, я плохой отец. Я очень хороший судья, но очень плохой отец.

— Это ты так думаешь. А для него ты наверняка самый лучший в мире.

— Да, наверное, ты права.

Карен никогда прежде не видела у него такой печальной улыбки.

— Давай я приготовлю чай, — предложила она. — А ты, если захочешь, расскажешь мне о них.

— Наверное, твои предки из Англии? Англичане тоже все время пьют чай. Во всяком случае, я буду кофе.

— Сто лет не варила никому кофе. У тебя есть кофеварка или джезва?

— Джезва есть, сейчас найду…

И они разговаривали. Несколько часов. Йен рассказывал обо всем, что связано было для него с Кэрол. Сначала осторожно, будто пробуя носком ноги, крепка ли почва под ногами. А потом будто река прорвала плотину, и Карен оставалось только слушать. Ей казалось, что она была откровенна с Йеном до конца. А теперь почувствовала, что значит настоящая откровенность, обнаженность души, когда выговариваешь себя до конца, «до дна», ничего не оставляя. Карен была уверена, что Йен о том, что испытывал в последние недели жизни жены и в дни после ее похорон, не говорил никому и никому больше не скажет. Сколько печали может нести в себе человеческое сердце?

Потом они молчали. Чай давно был выпит. Слова стали то ли не нужны, то ли слишком грубы для тонкой связи, что установилась между ними за последние несколько часов. От былой неловкости не осталось и следа. Они сидели на диване и смотрели на огонь. Диван был узок, и Карен плечом и бедром ощущала его тело. Точнее она знала, что он касается ее, но четкой границы между собой и им провести не могла. Очень хотелось сигарету, но закурить сейчас при Йене было бы чистой воды кощунством. Теперь понятно, почему он так остро реагирует, когда она щелкает зажигалкой и подносит язычок пламени к кончику сигареты.

Карен впервые по-настоящему захотелось бросить курить.

Йен чувствовал себя так, как первые христиане, наверное, чувствовали себя после крещения. Очистившимся. Обновленным. Ему казалось, что если бы в комнате не горел электрический свет и огонь не отбрасывал бы на предметы рыжеватые блики, он бы заметил, как светятся в темноте его руки. Каждая клеточка

его тела дрожала, наполненная какой-то яркой, искрящейся энергией.

Карен. Спасибо тебе, милая.

Даже с самим собой Йен не бывал так честен.

— И ты еще говорила, что ко мнена исповедь выстраивалась бы очередь! — улыбнулся он. — У тебя самой дар слушать.

— Давай поиграем, — неожиданно предложила Карен.

— А во что? — осторожно спросил Йен. Он с опаской относился к играм. Игры — это не по-настоящему.

— Есть такая игра, называется «Я люблю».

Он ощутил, как напряглись руки и горло. Не надо, не произноси этого слова, ну пожалуйста, не усложняй…

— Не бойся, это же всего-навсего игра.

— А как в нее играют?

— Очень просто. Ты начинаешь: «Я люблю…» — и рассказываешь о том, что и в самом деле любишь в этом мире. Или кого.

Она сидела, обхватив колени руками. И ее руки почему-то казались ему сегодня особенно тонкими. Длинные запястья, точеные пальцы… Йен поймал себя на том, что любуется ею. Карен смотрела на огонь. Интересно, какими она видит языки пламени без этих «волшебных стекол»? Наверное, какими-то необычными.

— А почему игра?

— Людям проще делать некоторые вещи, если это будто бы понарошку. Например, открывать душу. Ведь, чтобы рассказать про свое самое любимое, нужно очень доверять другому человеку. Хотеть с ним поделиться лучшими воспоминаниями, что у тебя есть.

— Я уже поделился.

— Мне хочется вернуть тебе долг.

— Так бы сразу и сказала.

— Хочешь, я начну?

— Давай.

— Хорошо. Итак, я люблю… я люблю океан. И дождь. И, конечно, дождь над океаном. Люблю низкие облака. И вообще смотреть на небо, хотя иногда и забываю об этом.

— А закат?

— Не перебивай, пожалуйста. Вопросы потом. Так, на чем я остановилась? Да. Я люблю горячий шоколад. И очень крепкий чай. В белой чашке. Люблю, когда над чашкой поднимается тонкий парок. Люблю ездить на такси, для меня это до сих пор будто праздник. Потому что в Кроуфорде такси не было и в помине. Люблю Четвертое июля. Люблю Рождество конечно же. Красные шары на елке и подарки, завернутые в красную фольгу. Люблю ездить на велосипеде. Люблю читать, особенно очень длинные, многотомные произведения, хотя многим они кажутся занудными. Люблю писать карандашом. Люблю получать эсэмэс. Эй, что случилось?

Она перехватила его взгляд. Наверное, испугалась. Такой он ее никогда прежде не видел, значит, такими глазами еще не смотрел. Что она прочла в этом взгляде? Неужели правду?

— Просто я заслушался, продолжай.

— Смотри, я скоро устану. Или впаду в транс и буду говорить несколько часов. Иногда я сама забываю, сколько в этом мире удивительных вещей, которые я люблю. И как можно на него злиться и быть им недовольным, когда в нем на каждом шагу тебя ждут настоящие подарки?