Шелковый путь
Шрифт:
— Не дам!
— На караванных дорогах через Кызылкумы воры и разбойники кишмя кишат. Времена надвигаются дурные. Опасности на каждом шагу, таксыр.
— Знаю! Но больше глаз — меньше доверия. Рискни — и отправляйся с одними погонщиками. Ведь силы у тебя хватит на десять человек, а находчивости — на сотню.
— Когда прикажете выехать?
— Завтра на рассвете.
— Может быть, подождем лучшей погоды, таксыр?
— Погода не должна быть тебе помехой. Караван нужно срочно отправить во что бы то ни стало. Пески сейчас не кочуют, так что выезжайте без страха.
— Будет исполнено, благословенный!
— Да пошлет тебе аллах удачи!
Максуд
По природе замкнутый, новый караван-баши не сказал больше ни слова; с мрачной решимостью он круто повернулся и вышел…
Куда бы ни посылали Максуда, во славу священного духа страны Дешт-и-Кипчак, он беспрекословно выполнял любое поручение мудрого правителя. Ради него он готов был пожертвовать своей жизнью. В бесчисленных опасных походах он не однажды рисковал головой и спасал повелителя от неминуемой, казалось бы, гибели. И теперь он любой ценой исполнит волю своего господина.
Наутро, едва забрезжил рассвет, Максуд встал, облачился в дорожную одежду, обвешал себя оружием и поднялся на крышу дома. Он долго и пристально вглядывался в голубую даль. На небе не было ни облачка; дул слабый утренний ветерок. Он доносил приятные, свежие запахи, от которых расширялась грудь. И вдруг Максуд насторожился, словно почувствовал покалывание в боку. Ему почудилось, будто из-за реки Инжу, простиравшейся к югу, кто-то, затаившись в барханах Кызылкума, пускал в него стрелы. Они будто вонзались в его тело ледяными, колючими струйками. Максуд зябко поежился, недоброе предчувствие на мгновение охватило его. Чего он испугался? Что его встревожило? Он и сам этого не понимал. Долго смотрел Максуд на запад, туда, откуда подул пронизывающий ветер, от которого у него закололо в боку. Но ничего, кроме черной мглы, там не увидел. Нельзя было, однако, мешкать. Таков был наказ повелителя.
Максуд быстро дошел до караван-сарая, расположенного за Кан-базаром. Здесь, за оградой, царила суматоха. Сильные, мускулистые погонщики трудились в поте лица. Бегая на носках, они сноровисто вьючили верблюдов. Работа спорилась: по нескольку человек поднимали тяжеленный тюк, подтаскивали его к боку лежащего верблюда, волосяными арканами крепко привязывали его к тюку, который находился с другого бока, затягивали, закручивали узлы джингиловой палкой. После этого они рывком повода поднимали недовольно ревущего дромадера, отводили его за ворота караван-сарая, ставили в ряд — будто бусы нанизывали на ниточку. Эта привычная суматоха длилась столько, сколько времени необходимо, чтобы вскипятить молоко. Наконец все верблюды были навьючены и поставлены в длинную, как журавлиная стая, цепь.
В глаза Максуда ударили первые лучи всходившего солнца. Когда караван из пятисот верблюдов прошел ворота Дарбаза, на окраинных улочках только лишь просыпался простой люд. Старики, спешившие к утреннему намазу, с удивлением глазели на караван. Раньше через эти ворота проходили только войска. К тому же этот огромный купеческий караван явно торопился с отбытием. Необычно быстро караван прошел мост через Арысь и свернул к югу, в сторону Инжу.
Максуд торопил погонщиков. Когда солнце, поднимаясь все выше, начало припекать, караван-баши успел уже забыть про свое утреннее недоброе предчувствие. К тому же испокон веков существовало поверье, что, отправляясь в путь, караван-баши обязан быть бодрым, веселым, ибо если он с самого начала станет предаваться горьким думам и пугаться всего на свете, то караван и в самом деле постигнет несчастье. Уж коли решился на такую дорогу, то раздумывать или тем более сворачивать
К обеду караван достиг берега Инжу, испещренного бесчисленными следами. В этом месте не оказалось брода. Караван направился вперед к отмели Алпаут-уткель. Широко разлилась здесь могучая река; ширина брода равнялась, пожалуй, расстоянию конских скачек. Не простое это дело — перебраться через реку. Малейшая оплошность, случайная неосторожность — и угодишь в воронку, не то в ямину провалишься. Шли по отмели шаг за шагом, со всеми предосторожностями. Опытный проводник, Максуд заранее предупредил погонщиков, чтобы немедленно перерезали повод, если верблюд невзначай оступится, упадет или завязнет в топи. Иначе можно было погубить весь караван. Извиваясь, точно гигантский уж, караван наконец выбрался на другой берег. Там долго еще стояли, поджидая хвост каравана. Синь реки, медленно и тяжело скользившая меж пологих берегов, осталась позади.
Здесь уже начиналась великая пустыня. Волной надвигались безмолвные барханы. Над головой — необъятное небо, у ног — сыпучий, зыбкий песок, а больше — куда ни посмотри — ничего. Чем дальше углублялись в пески, тем извилистей становилась тропа, словно хотела сбить с толку путников. Караван-баши все чаще оглядывался назад. Между верблюдами изредка показывались головы погонщиков. На все стороны простирался глухой, безлюдный край, глубоко запрятавший свои тайны. Изредка за далекими барханами мелькали какие-то тени, поднимались столбы пыли, но все это было размыто, неопределенно, зыбко — просто причудливые видения, мираж.
Шел пустыней караван, растянувшись журавлиной цепью.
В первый день одолели немалое расстояние, решив не делать привала в полдень. Солнце потускнело, словно догоравшая свеча, и зардевшись напоследок, склонилось к горизонту. Сразу же спала жара, из песков потянуло прохладой. Верблюды были разгорячены и шли легко, ровно, быстро, будто не чувствуя усталости. С годовалого возраста привыкли они мерить безбрежные пространства в таких караванах. Притерпелись они к дальним далям, к тяжким тюкам, нещадно давившим на бока и горбы. Потому и равнодушны они ко всему на свете. Когда черный нар Максуда поднялся на рыжий бархан, впереди вдруг что-то пронеслось, вздымая пыль. Максуд не разглядел, то ли вихрь промчался, то ли какой-то зверь. Караван-баши застыл на вершине бархана, оглядываясь вокруг и высматривая место для стоянки. Остановились, широко расставив, ноги, и остальные верблюды.
Солнце вдруг начало таять, плавиться, точно кусок масла, растворяясь в раскаленном песчаном толокне.
Черный нар, тяжело отдуваясь и посапывая, спустился в низину. Максуд натянул повод. Здесь в большом ущелье, в окружении барханов, он и распорядился становиться на ночлег. Рявкая, тяжело опустились верблюды по кругу. Казалось, в безлюдной пустыне разом вырос целый город. Во все стороны, темнея, бугрились верблюды-дромадеры. Погонщики поспешно развьючили животных, наломали саксаул, развели огонь и принялись готовить ужин.
Опустились густые сумерки, из-за песчаного увала робко выглянул месяц. Слуги достали из коржунов большие куски вареного мяса, подогрели на огне и стали резать на мелкие кусочки на дастархане. Караванщики расселись, разлеглись вокруг, испытывая наслаждение от мягкого, податливого песка под боком. Вразнобой говорили о том о сем.
— Белкум, говорят, притон разбойников. А вдруг они нагрянут ночью и перерубят нас саблями? — начал молодой погонщик, впервые отправившийся с караваном.
— Э, что это тебе в голову пришло?