Шанс
Шрифт:
Николай до этого не раз ловил на себе взгляды Муськи. Он понимал, что ей нравится, но и не особо удивлялся — девка созрела, а вокруг одни недомерки таджикские. Короче, не захотела бы идти в беседку — не пошла. И не дрожала бы так, и губы не подставляла. И не стонала бы, когда он целовал ее грудь, а потом и ниже… А уж оргазм был настолько острым, что она едва сознание не потеряла. Потому и раздеть себя позволила, и ножки раздвинуть. “Ну, убьют, так убьют, хрен с ним”, — решил уже было Николай, не в силах сопротивляться похоти… И все же благоразумие взяло верх, и он довольствовался менее традиционным способом.
Утром Николай уже почти ничего не помнил, но Муська оказалась девчонкой на редкость
Распутство и перманентная пьянка на первых порах вызывали у Петра Сергеевича эпизодические приступы стыда и угрызения совести, которые он научился снимать в общем-то логичным тезисом, что занимается всем этим непотребством как бы не он, а тело — не только чужое, но и глубоко чуждое. То, что Муське шестнадцать, его уже совершенно не смущало. Глупости все это, условности, думал он. Девушка становится совершеннолетней не по Гражданскому кодексу и даже не после акта дефлорации, — а исключительно потому, что у нее месячные начались. В России это происходит где-то лет в четырнадцать, на Востоке — в одиннадцать—двенадцать. Так что Муська не просто женщина, она зрелая женщина — опытная, умелая, страстная. Последнее так вообще с перебором… Теперь понятно, почему в исламских странах до сих пор практикуется варварская резекция клитора — женщина должна детей рожать, все остальное от лукавого.
Да уж, мысли странные, что и говорить. И явно не его — Петр Сергеевич никогда не был ни развратником, ни циником. Нынешнюю сексуальную активность считать своей как бы тоже не приходилось, с ним общались как с Николаем. Собственно, он и был Николаем — сначала телом, а теперь уже и мыслями.
Первый раз он переспал с Муськой, когда был пьян в стельку, — ну, наверное, как Николай в той злополучной беседке. Трезвым бы точно не смог, но тут все тормоза слетели. Утром себя казнил и ругал последними словами, а когда похмелился пивом, ясно ощутил перспективу: если не сможет обуздать свое новое тело, то все в его жизни кончится тем, что и сегодня ночью. Ведь дошло до того, что неделями не бывал на Чистопрудном — стыдно было появляться там в столь непотребном виде.
Впрочем, воля у него оказалась слабой. За первым разом последовал второй, третий, двадцать третий, потом вернулись прежние “друзья”, а следом и Катерина. И покатилось все по прежней, наезженной другим человеком колее.
Так незаметно, тупо и совершенно бессмысленно прошел почти год. Петру Сергеевичу уже не надо было играть чужую роль, она вросла в него, как врастают в дерево привитые садовником черенки. Прошлая жизнь, конечно, помнилась, но казалась далекой и чуждой. Первое время он еще тешил себя надеждой вернуться в нее, а сейчас уже и желания не было. Редкие визиты на Чистопрудный были вызваны исключительно финансовыми проблемами. Фасмеровский “сейф” давно опустел, приходилось заимствовать из библиотеки. Николай ситуацию понимал, воровству не препятствовал, но просил показывать ему книги перед тем, как они окончательно покинут дом. Раздражало и бесило, кстати, не только поведение нового “хозяина”, но и то, что книги удавалось спускать существенно дешевле, чем раньше, — в нем теперь видели не знатока и библиофила, а ворюгу или, в лучшем случае, проходимца, которому раритеты достались по случаю.
Как и предполагал Петр Сергеевич, Николай все больше превращался если не в ученого, то в книжного червя несомненно! Круг его интересов стал настолько широк, что поддерживать беседу стоило уже определенных усилий. У Николая изменилось
Надо сказать, Николай давно перестал тяготиться своим старческим телом. Более того, в откровенных разговорах был благодарен судьбе, ибо прежней своей жизни стыдился, считал ее никчемной, глупой, пустой. Я ведь жил, как сорняк, прозрел он уже к исходу второго месяца. Нет, даже не сорняк — животное. Запросы минимальные, потребности убогие: ел, пил, спал, блудил. Всё! Если бы не случай на бульваре, я бы и сотой доли этих книг никогда не прочел, и о жизни не задумался, и к Богу не пришел. Я понимаю, что меня наказали. Но я знаю, за что. Поэтому извини, Сергеич, назад я не хочу!
Ну да, ты знаешь, за что, а я нет, думал Петр Сергеевич. Он пытался найти в своей прежней жизни хоть какие-то существенные грехи, но не находил. От этого на душе становилось еще более мерзко. После визитов на Чистые он всегда напивался. Было безумно стыдно, что он такой безвольный, слабый, бесхарактерный: ладно бы, в старую жизнь вернуться нельзя, но новую-то хоть как-то наладить?! Зачем у него в доме чужие люди, похотливая повариха, бесконечный мат вместо слов, перманентное похмелье, переходящее в запой?.. Опоры не было, чтобы остановиться. Цели — чтобы выстроить вектор движения. Стимулов — чтобы иметь основание заставить себя делать хоть что-то нужное и важное.
Однажды проснулся среди ночи от странного ощущения — словно внутри лопнула какая-то пружинка. Нет, у него ничего не болело. Даже голова, хотя вечером выпил много и к тому же мешал. Ощущение было новым, тревожным. Он подошел к окну, раздвинул шторы, распахнул настежь створки. Рассвет еще не начался, но уже угадывался. Пахло свежескошенной травой, мусоркой, какими-то цветами и бензином соседней заправки, — этот коктейль запахов был сродни жизни: в ней тоже все перепутано и ничто не существует в чистом виде.
Телефонный звонок застал его на кухне. Николай (а точнее, тот, кто раньше был Петром Сергеевичем) — человек странный, темный, так и не понятый им до конца, — умер ночью, во сне. Это была смерть праведника: без мук и страданий, не от болезни — от старости, просто время его пришло.
Через час после звонка Шуры он уже был на Чистопрудном. Лицо покойника казалось безмятежным, даже одухотворенным, как ни банально это звучит. На прикроватной тумбе все еще горела настольная лампа, рядом лежал раскрытый томик Сартра.
“События ли моей жизни, ее переживания, страдания, потери породили в душе моей это тотальное отчаяние или, напротив, внутри меня это отчаяние находилось уже изначально, что и определило всю мою жизнь?” — прочел Петр Сергеевич.
И здесь достал, с раздражением подумал он о парижском очкарике. Что слова эти могли быть близки покойному, сомнений не вызывало. Непонятным было другое: как они могли родиться у автора благополучного, успешного, заласканного судьбой. Впрочем, мы о своей жизни ничего не знаем, что же нам судить о чужой?!
Шура была подавлена, растеряна, что делать, не знала. Точнее, она знала, заставить себя не могла. Рядом с этим человеком прошла практически вся ее жизнь, и теперь все кончилось.
“Скорая” приехала быстро. Помощь не требовалась, вопросов не было. Потом начались неизбежные в этом случае звонки — собес, похоронное бюро, морг, Академия наук, дети. В Америке была ночь, информацию для сына оставили на автоответчике; он перезвонил часа через три, сказал, что уже заказал билеты. Дочь застали на Канарах, по мобильному, — она могла прилететь только через два дня, не раньше. Тело забрали в морг, иного выхода не было. Организацию похорон и выбивание места на пристойном кладбище взяла на себя Академия наук.