Шанс
Шрифт:
— Возьми меня к себе, — сказал он на ухо Катерине.
— Куда? — она покрутила пальцем у виска. — Мой тебе прямо у порога яйца оторвет, давно грозится: ревнивый до ужаса!
У нее, оказывается, был муж. Такой же забулдыга, только полный импотент. В качестве компенсации за унижение и моральный ущерб он установил таксу за каждую ночь, проведенную вне дома — две бутылки водки… Ну что же, тогда и выбора нет — или жить в этом грязном свинарнике, или сделать все, чтобы вернуться назад; любой ценой и в любом виде. Отнесись к этому, как к игре, убеждал себя Петр Сергеевич. И сам устанавливай в ней правила — ты здесь никому ничем не обязан.
Утром, пока все его собутыльники еще спали вповалку на полу, он побрился, надел лучшее из того, что нашел в
Чужая одежда и обувь Петра Сергеевича совершенно не смущала. К своему внешнему виду он, как и все серьезные ученые, был вполне равнодушен. Что надевать, когда идти в парикмахерскую или стричь ногти, решала жена, а после ее смерти Шура. Забивать себе голову подобной ерундой, думал он, могут лишь люди недалекие. Особенно бесила мода. Новые вещи, как правило, всегда неудобны, но стоило к ним привыкнуть, как они тут же убирались в кладовку. “Петя, сейчас это уже не носят, ты будешь смешон”, — говорила жена, а он отказывался понимать, почему пять или десять лет назад он смешон не был, а сейчас будет.
Собственное здоровье Петра Сергеевича тоже интересовало мало. Он никогда не пил, не курил, много ходил пешком и, быть может, поэтому болел редко. Ну, вырезали там какую-то гадость в животе, иногда давление скачет, остальное все стариковские мелочи — радикулит, запоры, аденома. В любом случае, этим должны заниматься врачи, а он привык доверять специалистам. К тому же человек — это прежде всего интеллект, душа, эмоции, а тело — всего лишь бренная оболочка. Ценность первого очевидна, второго — весьма сомнительна. Тех, кто способен гордиться своими бицепсами, шевелюрой или высоким ростом, Петр Сергеевич не то чтобы не понимал — презирал. Ну что, гордитесь, если больше нечем.
Все эти мысли были справедливы вчера, сегодня они под сомнением. Что должен чувствовать человек, неожиданно получивший новую оболочку — молодую, здоровую, крепкую? Ну как минимум радость и благодарность судьбе. Ведь это шанс начать все сначала, причем уже с достигнутого уровня — ни интеллект, ни память, ни накопленный опыт при этом превращении не пострадали. Если он останется в чужом теле, то впереди минимум пятьдесят лет полноценной, насыщенной жизни, — да за это время можно не только закончить все начатое, нереализованное, — горы можно свернуть! Так почему же вместо радости смятение и тоска смертная? Почему так мучительно хочется вернуться назад, в свою старую и дряхлую скорлупу?.. Да и есть ли она, эта самая скорлупа? Вряд ли. Если здоровый, молодой и крепкий после такого лобового столкновения едва не сыграл в ящик, то для старого и немощного дорога, по-видимому, одна — в морг. Впрочем, в этом еще предстоит убедиться.
Район, как удалось выяснить, назывался Кузьминки. Петр Сергеевич здесь, разумеется, никогда не бывал, поэтому ориентироваться стал, лишь оказавшись в метро. По мере приближения к центру стремительно нарастало волнение, а намеченный ранее план действий оптимальным уже не казался. Что он скажет? Как объяснит?.. Уже на бульваре долго сидел на скамейке напротив собственного дома, потом все же решился, вошел в подъезд. Консьержка спросила, к кому? Он назвал фамилию, номер квартиры. Его нет, ответила она. Очень странно ответила и посмотрела странно. Безумно хотелось узнать все и сразу. Но делать этого, разумеется, не стоило, поэтому спросил про Шуру. Она дома, проходите, пожалуйста, ответили ему.
Бедная домработница за день постарела лет на десять. Лицо ее было красным, опухшим от слез и бессонницы. Он представился аспирантом Петра Сергеевича, пришедшим за отзывом на свой реферат и узнать, не случилось ли чего, поскольку на кафедру академик не пришел.
Из слов Шуры следовало, что да, случилось. Петр Сергеевич где-то на улице упал, расшиб лоб, потерял сознание. И, видимо, получил сильное сотрясение мозга. Сейчас он в больнице… Вы почему улыбаетесь?
— Извините, это у меня на нервной почве, — вынужден был оправдываться
— Бывает, — смягчилась Шура. — А я вот уже и плакать не могу, слезы кончились.
— А что говорят врачи?
Домработница некоторое время молчала. Она не считала возможным доверять незнакомому человеку столь жуткие и интимные подробности.
— Надеюсь, ничего серьезного? — не отставал он. — Петр Сергеевич в сознании? Его навестить можно?
Шурино желание поделиться хоть с кем-то все же пересилило, и скоро удалось восстановить общую картину произошедшего. Сотрясением мозга, к сожалению, дело не ограничилось, с академиком случилось нечто совершенно невероятное: очнувшись в больничной палате, он устроил настоящий дебош, лез драться, ругался матом. В общем, как это ни печально, тронулся рассудком. И его перевели в Кащенко. Там он продолжал хулиганить, бросался на соседей по палате и на врачей. Его перевели к буйным, в отдельную надзорную палату, накололи сильнодействующими лекарствами, и он, наконец, угомонился. Проснувшись, не узнал ни Шуру, ни коллегу, который приехал его навестить, и все требовал что-то вернуть, а то встанет и жизни лишит. Но встать он, конечно, не мог, поскольку санитары от греха подальше запеленали его в “конверт”.
Разговор затянулся, Шура предложила чаю. Он охотно согласился, и, пока она отсутствовала, Петр Сергеевич торопливо, чувствуя себя мелким воришкой, вытащил из этимологического словаря Фасмера, служившего ему сейфом, несколько стодолларовых купюр. Чаевничали недолго. Он попросил разрешения изредка звонить, предложил свою помощь, если понадобится.
Пока Петр Сергеевич ехал на такси в клинику, его не покидало чувство странной эйфории. Было радостно сознавать, что, несмотря на все пережитое за эти сутки, несмотря на его новое обличье, — прежний, привычный и кажущийся теперь таким бесценным мир продолжал существовать. Он не знал пока, как в него вернуться, но если мир этот существует, — значит, можно. И даже покинутое им и уже мысленно похороненное тело существует. Да, сейчас оно занято, оно страдает, оно лежит привязанное к койке в палате для буйных, но…
К больному его не пустили. И не просите, говорил врач, это бесполезно. Он вас просто не услышит. А спать теперь будет долго, приходите дня через два, — тогда и ситуация прояснится, и возможный диагноз.
Петр Сергеевич был мало приспособлен к бытовой жизни. Во всяком случае, самостоятельно убираться в доме ему еще не приходилось. Проблема облегчалась тем, что квартира чужая. Поэтому он без колебаний выбросил все, что считал лишним, — от заплесневевших банок до старых журналов и годами не стиранного тряпья. В шкафу наткнулся на дембельский альбом, две коробочки с медалями и чистую, аккуратно сложенную форму ВДВ. На фотографиях Николая он узнал не сразу, хотя времени-то прошло лет пять, не больше — это было совсем другое лицо! “Что ж ты с собой сделал, дурачок? — подумал Петр Сергеевич. — Уж лучше бы в армии остался, чем водку пить и ящики на рынке таскать: воины стране нужны больше, чем алкоголики”… Впрочем, времени для рефлексии не было, надо заканчивать уборку. Оставалось самое сложное — вымыть. Знал, что для этого нужна швабра, но найти ее не смог. Догадывался, что воды потребуется все же меньше, чем на корабле, — как драят палубу, он как-то видел в кино. В общем, разделся, набрал полное ведро воды и принялся за работу. Причем настолько увлекся этим занятием, что даже не заметил появления гостей.
— Новую жизнь начинаешь?
У порога стояла смуглая и довольно симпатичная девушка, почти школьница. Узбечка, подумал он. Миколе следовало бы яйца оторвать, ведь наверняка несовершеннолетняя.
— Пытаюсь, — ответил Петр Сергеевич, неловко выкручивая тряпку.
— Коленька, ну зачем ты меня пугаешь? — вдруг жалобно запричитала она. — Вчера ходила у тебя под окнами и выла, как собака. Посмотри на меня: ну неужели я хуже, чем твоя повариха?
— Ты лучше всех! — искренне ответил он. — Но приходить тебе сюда больше не нужно.