Шаман
Шрифт:
— Помни, ты только совсем немного вкусил меня!
Помнить! Да разве смог бы Огерн забыть такое! Он лежал на полу хижины и сквозь дверной проем смотрел на утреннее солнце, и ему казалось, будто бы его растаявшее тело собирается воедино. Он лежал и чувствовал, как Рил превращается в прекрасные, но хрупкие воспоминания — теперь, когда он возжелал живую женщину.
Улинскую женщину.
Огерн лежал и смотрел на рассвет, потрясенный и напуганный собственной страстностью, и, если быть до конца честным с самим собой — деваться было некуда. Теперь у него появилась новая цель, новый смысл жизни — не просто да мести или ненависть, а желание повторить встречу с этим живым,
Игривая девушка принесла Огерну чашу с овсянкой и кувшин пива, но Огерн даже не заметил, хороша ли она собой. Он рассеянно поблагодарил девушку и не увидел, что она ушла обиженной. Он все еще не мог опомниться от пережитого.
Но когда солнце поднялось выше, Огерн понял, что крестьяне почему-то не ушли работать на поля. Вместо этого они собрались на главной площади, смеялись, шутили и складывали в большую кучу солому. Огерну стало любопытно. Он быстро доел овсянку и поспешил на площадь, чтобы узнать, чем вызвано их праздничное настроение.
— Что нынче такое? — спросил он у одного из мужчин.
— О, сегодня праздник богини Алики! — восторженно воскликнул мужчина. — Будет пир, танцы, будем пить вино, а потом… — Лицо его озарилось многозначительной и хитроватой улыбкой. — Потом будем славить богиню!
— Воистину! — воскликнул Огерн. — Как удачно, что мы попали к вам в такое время!
— Нет, не так! — Молодой человек покачал головой. — Это потому, что вы попали к нам, мы и празднуем этот праздник!
Огерн, несколько ошарашенный подобным заявлением, побрел дальше, дабы понаблюдать за приготовлениями к празднику. Одни были заняты тем, что перестилали свежим тростником крышу над длинным навесом, огибавшим площадь по краю, другие разводили костер в двух громадных жаровнях. Мужчины заканчивали свежевание громадного кабана, а женщины приготовили к поджариванию большущую свинью. Другие крестьяне вытаскивали из домов здоровенные глиняные кувшины — наверное, с пивом. Похоже, действительно намечался пышный праздник. Огерн отправился на поиски Лукойо и обнаружил его в окружении десятка женщин. Те умащали полуэльфа благовониями и украшали цветами. Огерну показалось немного странным, что это зрелище не вызвало у него, как прежде, вожделения, — но, с другой стороны, он видел во сне богиню, какая же смертная могла осмелиться сравниться с ней!
Праздник начался тогда, когда солнце стояло в зените. Все закусывали ячменным печеньем, пили пиво, весело плясали. Танцы напоминали состязание, поскольку танцоров на круг выходило всегда двое — мужчина и женщина. Они вертелись, подпрыгивали, но не касались друг друга. Жители деревни одобрительно выкрикивали что-то, любуясь танцорами. Били барабаны, гудели сдвоенные камышовые дудки, стучали кастаньеты и бубны. Посматривая по сторонам, Огерн видел на лицах крестьян застывшие улыбки, странный блеск в глазах — видимо, они успели вогнать себя в состояние дурмана. Нечто подобное Огерн наблюдал, когда их деревенский шаман вел людей за собой в охотничьем танце, но он никогда не видел, чтобы в состоянии дурмана находилось так много людей сразу, а к тому же во взглядах крестьян сквозили какой-то голод, страсть, жажда, и от этого Огерн ощутил странный внутренний холодок. Он решил пить поменьше, дабы голова были ясная, и проверил, легко ли вынимается из ножен нож.
По спине его пробежали мурашки, когда он вспомнил совет богини. Огерн повернулся, нашел глазами Лабину и старика жреца и попросил:
— Расскажите мне побольше об Алике. Вы говорили, будто бы у нее много детей, но
Лабина устремила на Огерна изумленный взор, а потом нахмурилась. Похоже, ей совсем не понравился его вопрос. В ловушку угодил старик.
— Мы, — ответил он, — чтим детей Алики отдельно, чтим отдельно и ее саму, состарившуюся, неспособную более рожать и уже не нуждающуюся в любовниках.
Сама мысль о женщине, у которой есть нужда в любовниках, была противна Огерну. Он считал, что никакой нужды, кроме любви, быть не может.
— Не сомневаюсь, она, и будучи старухой, заботится о своем потомстве!
— Когда мы почитаем ее, как богиню-мать, — медленно растягивая слова, проговорила Лабина, — она — само плодородие, вскармливающее малюток из неиссякающих грудей.
— Малюток? Значит, она не становится бабушкой?
— У некоторых из ее детей есть собственные дети, — как бы напомнил Лабине старик.
— А, ну да, она бабушка, конечно, — призналась Лабина, — но это имеет какое-то значение только для тех, кто ей поклоняется. А теперь ты должен извинить меня, ибо мне пора принять участие в церемонии.
Лабина поднялась, кивнула Огерну и удалилась, открыто показав, что больше ни на какие вопросы отвечать не желает.
Из-за этого Огерна зазнобило, ему стало здорово не по себе. «Нет, надо быть начеку», — подумал он. Оглянувшись, он увидел, что солнце заходит и золото его лучей приобретает багряный оттенок крови. Быстро наступил вечер, и казалось, само солнце приветствует Багряного. Мужчины поджигали высокие, закрепленные на столбах светильники. Танцевать теперь выходило по нескольку пар сразу. Как только стемнело, девушки стали разносить тарелки с жареной свининой и высокие кружки с пивом. Огерну, как почетному гостю, еду подали первому, а вместе с ним — старому жрецу. Свинина была очень вкусная, пиво крепкое. Огерн совсем немного отведал того и другого. Старик заметил это и пожурил Огерна:
— Ну же, такому здоровяку, как ты, надо кушать как следует! Или ты неважно себя чувствуешь?
— Это все из-за жары, — как-то смущенно отозвался Огерн.
Старик понимающе кивнул.
— Ну так пива хотя бы попей. Оно и само по себе питательное, и для желудка полегче.
Огерну было неудобно отказываться, поэтому он поднял кружку и опрокинул ее в рот, но при этом гораздо больше пролил на подбородок и грудь. Поставив кружку на стол, Огерн огорченно воскликнул:
— Какой же я безрукий! Вы уж меня простите, добрый господин!
— Да ничего такого, не переживай, — дружелюбно усмехнулся старик, а возле Огерна словно ниоткуда возникала женщина, отерла ему подбородок и, пожалуй, чуть дольше, чем нужно, промокала ему грудь. — Все мы ближе к вечеру становимся неуклюжими.
Она одарила Огерна похотливой улыбкой. Он улыбнулся в ответ и, осмотревшись, заметил, что почти все жители деревни уже изрядно пьяны и перемазаны свиным жиром. Поначалу Огерн решил, что тут дело в дурных манерах, а потом догадался, что и это тоже часть ритуала.
Как только трапеза завершилась, снова загремели барабаны и в круг опять вышли танцоры. Только теперь их движения стали медленными, более плавными, мужчины и женщины касались друг друга бедрами, обнимались, нежничали. Огерн почувствовал легкое опьянение, хотя пива выпил совсем немного, и теперь понимал, почему танцоры утратили былую резвость. Однако когда барабаны забили быстрее, быстрее задвигались и танцоры. Они стали еще теснее прижиматься друг к другу — то бедрами, то всем телом. Улыбки застывали на их лицах. Огерну стало страшно смотреть на танцующих, и он поражался, как они еще держатся на ногах.