Шаман

Дашкевич Ольга

— Точно! Ты молодец, — я привстала и принялась ощупывать розетки — их было пять. На третьей по счету мраморная роза плавно сдвинулась в сторону, и люк начал открываться. Это случилось так неожиданно и бесшумно, что Таня, сидевшая как раз на крышке, чуть не свалилась вниз головой и только в последний момент удержалась на краю распахнувшегося квадратного отверстия. Отверстие не было колодцем, нет. Вполне цивилизованная каменная лестница вела куда-то вниз, откуда уже уверенно изливался колеблющийся свет — похоже, там было зажжено множество свечей. Или факелов. Сцена сильно напоминала декорации к третьесортному голливудскому ужастику, мне

даже на миг показалось, что все это — какая-то несусветная глупость, и трусливый голосок внутри начал нашептывать, что сейчас все выснится, окажется, что над нами просто не слишком умно пошутили, и мы все вернемся по домам, не особенно довольные друг другом, но все-таки целые и невредимые. Но потом я вспомнила Тошку, его распластанную ладонь, иглы капельниц — и велела трусливому голоску заткнуться.

Мы начали спускаться на цыпочках. Таня разулась и несла свои золоченые босоножки в руках. Я запоздало подумала, что одеты мы совсем не для экспедиций в преисподнюю — мое светлое платье превратилось в пыльную тряпку, а Танин пестрый нейлоновый лоскутик, только по недоразумению названный платьем, вообще уже не напоминал предмет одежды.

Перед нами открылся ровный коридор. Свет шел откуда-то впереди, там, в конце коридора, маячил высокий дверной проем без створок, закругленный поверху и обрамленный мраморным орнаментом из розеток и змей. Таня, оторвавшаяся от меня на добрый десяток шагов, осторожно положила на пол туфли и заглянула. В следующую секунду она издала дикий, ни не что не похожий вопль и рванулась вперед, я поспешно бросилась за ней следом и влетела в просторный зал с возвышением посередине.

Горели свечи, сотни свечей. Их запах я почувствовала еще в коридоре: приторный и сладковато-пряный, как в той лавке, куда мы заходили вчера вечером. Одна стена зала была задрапирована пурпурным занавесом. Танин крик эхом отдавался в каменных стенах, а сама Таня визжала, брыкалась и царапалась в руках высокого мужчины с длинными, собранными в хвост волосами. Мужчина крепко держал ее, не давая вырваться. Больше в зале никого не было, кроме…

На украшенном мраморной резьбой возвышении, напоминающем широкую могильную плиту, — видимо, это и был алтарь, — лежала абсолютно голая Нэнси. Она не двигалась. Ее глаза были закрыты, ноги и руки раскинуты, как лучи морской звезды, и привязаны к железным крючьям, вбитым в мрамор. В ногах у нее стояла большая каменная чаша, а на животе лежал голенький шоколадный младенец. Он тоже был неподвижен. Маленькие ручки расслабленно раскинуты, ротик полуоткрыт. Я, вся дрожа, застыла на месте, пытаясь понять, живы ли Нэнси и ребенок.

Державший Таню человек повернул голову, и я встретилась глазами с пианистом из «Одиллии». Он окинул меня взглядом и усмехнулся. Его, кажется, нисколько не испугало и не озадачило наше появление. Крохотную Таню, которая продолжала кричать, не переставая, он легко удерживал, несмотря на отчаянные пинки, которыми она пыталась достать его.

— Вот и гости пожаловали, — сказал пианист. — Как мило. Только вас никто не приглашал, курочки. Вы сами заявились. Так что теперь пеняйте на себя.

В этот момент за алтарем бесшумно отворилась скрытая пурпурным занавесом дверь, и в зал один за другим начали входить люди. Видимо, какой-то вход в подземелье из дома все-таки существовал. Первым шел мистер Томпсон, профессор, хозяин

и, по совместительству, главный герой пошлого мистического романчика, в который мы попали, решив прогуляться в чудесный городок Нью Хоуп, в переводе на русский — Новая Надежда. Ненавижу имя Надежда, с тех самых пор, как мой отец влюбился в женщину с таким именем и решил уйти от нас. Отец потом вернулся, но это ничему не помогло. И не спасло его. Он выстрелил себе в сердце из охотничьего ружья, когда мне едва исполнилось восемнадцать лет.

Не в силах сдвинуться с места, я смотрела на собравшихся, узнавая среди них тех, кого видела в «Одиллии». Только выглядели они теперь несколько иначе. Не было бриллиантов и смокингов, но не было и никаких мрачных балахонов, капюшонов, надвинутых на лица, и фанатичного огня в глазах — сподвижники Томпсона, скорее, походили на сборище сексуальных маньяков разной степени оголтелости. Их одежда просто кричала о самых разнузданных секс-шопах, коротенькие кожаные шорты считались здесь, кажется, пределом скромности, а макияж на женщинах и даже некоторых мужчинах был таким вызывающим, что напоминал уже разве что пародию на макияж.

— Посмотрите, кто пожаловал! — резкий голос Магды прозвучал во внезапно наступившей тишине: Таня перестала заходиться в крике и, потеряв сознание, обмякла в руках пианиста. — Черная богородица! Кто первый ее оприходует, а?..

— Не спеши, Магда, — в голосе мистера Томпсона слышалась теплая усмешка, он был приятен, этот голос, надо отдать ему должное, дружелюбен и мягок, в нем не было ничего угрожающего. — Ты все время торопишься. А у нас еще одна гостья. Маленькая русская леди. Тоже очень приятный сюрприз. Подойдите сюда, дорогая. Не бойтесь.

Профессор ласково улыбнулся мне. Среди всех этих людей он один выглядел почти обычно — светлая легкая рубаха из тончайшего индийского хлопка длиной почти до колен, такие же штаны. Этот костюм делал его похожим на мальчишку. К тому же, Томпсон был босиком — точно так же, как в утро нашего знакомства. Он смотрел на меня и улыбался, и манил меня рукой, и мне вдруг захотелось подойти к нему. Все остальные как-то отдалились, пряный запах свечей кружил голову. Голос обещал защиту и покой, теплая улыбка напоминала о давно потерянном отце. «Папа, — подумала я. — Папа, папочка…»

Знакомые до боли голубые глаза улыбались мне, светлые волосы вдруг сделались темными с проседью и слегка завились. С отчаянной надеждой в сердце я шагнула вперед, и Пасечник тоже сделал шаг мне навстречу, протягивая руки…

— Стоять, — вдруг раздался очень знакомый и очень ровный голос за моей спиной. — Вера. Вера. Вера. Остановись.

Я обернулась. Антон стоял там, в проеме двери, в нелепой больничной пижаме на завязочках и босиком. Бледные до желтизны щеки ввалились, правая рука перебинтована, — но в левой он держал пистолет. И эта рука не дрожала.

Глава 11

— А, это ты, щенок, — не меняя выражения лица, сказал Томпсон и едва уловимо переместился в сторону. — А я думал, ты подох.

— Размечтался, — Тошка слегка скривил рот, что должно было, видимо, обозначать презрительную усмешку. — Только подойди к ней, и я отстрелю тебе яйца.

— Тебя же сейчас порвут, дурачок, — с оттенком сожаления заметил Томпсон и переместился еще чуть-чуть. — Пискнуть не успеешь.