Шахта
Шрифт:
– Организуйте это дело не за страх, а за совесть, вложите весь ваш инженерный ум! Вам, как говорится, и карты в руки. Добьетесь хороших результатов – поддержим. А нет – уж не обессудьте тогда!
– Все будет исполнено, заверяю вас, товарищ Поспелов, я…
– Вот и прекрасно! Действуйте! Так, говорите, кто-то тут занимается необдуманными искажениями? Ну-ну…
В трубке пошли гудки.
Евгений Семенович сразу же позвонил диспетчеру Восточного участка и приказал передать Романовскому, чтобы тот все бросил и сию же минуту бежал к нему. Когда грязный пыхтящий Романовский ввалился в дверь, Слепко кратко обрисовал ему ситуацию и спросил:
– Что, есть у тебя хоть один подходящий
– Нету.
– Как это нету, а этот, как его, татарин такой?
– Не, не потянет он.
– Почему не потянет? По-моему, он как раз то, что нам нужно.
– Да дикий он человек! И потом…
– Чего потом? Говори давай, хватит ваньку валять!
– Работать кто за него будет?
– У тебя он один, что ли на участке?
– Один не один, а без Алимова я ни за что не ручаюсь. Сперва заберешь лучшего навальщика, а потом сам же будешь до…я по поводу плана!
– Ничего, договоримся как-нибудь. Ты меня знаешь.
– Вот именно!
– Хорошо, на сей раз в порядке исключения срежу тебе план, слово даю. Немножко.
В конце концов они обо всем договорились. Романовский обещал организовать специальные тренировки, хронометраж и прочие высоконаучные материи. Обещание свое он, конечно, не сдержал, а просто посулил татарину хорошие премиальные, в случае если тот займет призовое место. Алимов был мужиком жадным, непьющим и многодетным. Поэтому он, конечно же, занял на соревнованиях третье место, навалив аж сорок две тонны. Но в тот момент до этого было еще далеко.
Отослав Романовского, Евгений Семенович пригорюнился. На самом деле никаких идей кардинального улучшения технологии погрузочных работ у него не было. Метафизические раздумья на сей раз ощутимых плодов не принесли, а посему он решил заняться исследованиями. Взяв на следующее утро у нормировщика хронометр, он отправился на Северный участок. В качестве научного объекта выбрал опытного навальщика, бывшего бригадира Пилипенко, о чем последний, для чистоты эксперимента, не подозревал. Примостившись за костром, чтобы не маячить, Слепко целую смену щелкал хронометром и чиркал в тетрадке. В результате он пришел к выводу, что определенный резерв имеется и интенсивность погрузки действительно можно увеличить, но лишь на короткое время. То есть получил то, что и так прекрасно знал.
Но когда расстроенный начальник шахты тащился со своим хронометром к клетьевому стволу, какая-то добрая фея взмахнула над ним своей волшебной палочкой, и мир вокруг празднично воссиял. Иными словами, Евгения Семеновича опять озарило. Записав что-то в тетрадку, он, даже не переодевшись, отправился прямиком домой, решив, что заслужил право хорошенько отдохнуть.
На следующее утро он на шахту не пошел, позвонил только Зощенко и завалился опять в койку, где сладко просопел до двух часов пополудни. Встав и плотно пообедав, Слепко обложился справочниками, сбегал даже в медпункт за анатомическим атласом и, запершись в комнате, принялся что-то чертить и вычислять. Ровно в десять вечера, когда жена, просидевшая все это время с дитем на кухне, порядком уже надулась, он, сияя, вышел, умылся, залив при этом водой весь пол, и потребовал чаю, супу, вообще какой ни есть еды, картошки с селедкой или, там, хлеба с солью, но только побыстрей. Новый, волнующий, совершенно замечательный проект был готов.
Физиологическая норма работы при навалке угля совковой лопатой составляет 120—140 тысяч килограммометров за смену. Рекордсмен, погрузивший пятьдесят тонн, выполнял, таким образом, работу вдвое большую. Каждые две секунды он должен был делать один бросок, производя примерно тридцать килограммометров. Из них, согласно слепковским расчетам, только шесть шло непосредственно на перенос угля. Остальное тратилось
Это было дело. С такими лопатами он мог перекрыть рекорд треста в два с лишним раза, используя самых обыкновенных навальщиков. Утереть носы этим демагогам! Всю ночь, только теперь уже на кухне, он чертил набело чертеж драгоценной китайской тушью, пузырек которой хранил под замком в ящичке буфета. Совок новой лопаты получился в два с половиной раза больше, чем у обычной, рукоятка же осталась привычной длины, но была особым образом изогнута и снабжена дополнительной боковой ручкой, вроде как у косы.
Зощенко ухватил суть с лету, но, к некоторому огорчению Евгения Семеновича, особого восторга не выказал. Аккуратно подбирая слова, он выразился в том смысле, что с инженерной стороны идея, может, и неплохая, но есть опасность возникновения проблем совершенно иного рода.
– Какого еще рода? – проскрежетал Слепко.
– Да как вам сказать? Психологического. Работа лопатой – это особое искусство, традиция, знаете ли. Боюсь, люди вас не поймут.
– Ничего, объясним.
Отпустив Зощенко, он вызвал главного механика Яковлева и начальника мастерских Тепцова, без разговоров вручил им чертеж и приказал за два дня изготовить образец из лучшей легированной стали. Они вышли молча, но через неплотно прикрытую дверь Слепко услыхал, как Яковлев сказал Тепцову:
– Вот это так механизация! Такой лопатищей только чертей в пекле пужать.
«Дубина! – обозлился Евгений Семенович. – Навязали на мою голову».
Через три дня, лопату, отлакированную и отполированную, торжественно внесли в кабинет начальника шахты и повесили на специально забитый в стену костыль. Оставалось только ее испытать. Между тем по шахте поползли уже вражьи шепотки. Утверждалось, в частности, что начальник измыслил лопату агромадных размеров, которой должны работать четыре человека зараз, да только он и сам не знает, как бы это устроить. Некоторые пугались. Большинство же смеялись, заключая, что Слепко и раньше был дураком, а теперь, видимо, окончательно умом повредился. Доброжелатели исправно извещали Евгения Семеновича об этих подрывных разговорчиках. Срочно требовалось найти добровольца.
Сначала он вызвал того же Алимова. Тот, улыбаясь, повертел в заскорузлых ручищах удивительную лопату, поцокал языком и отказался наотрез.
– Красивый вещь, но нэ могу, извиняй, начальник.
– Почему не можешь, Муса? Попробуй, я же все тебе объяснил!
– Балшой очень, пузо лопнет, товарищи смеяться будут, нэ могу.
Слепко пытался спорить, но упрямый татарин рассвирепел, бросил в сердцах лопату на пол и ушел. Другой кандидат, Савченко, даже не взял ее в руки.
– Яка ни то чертяка тильки и подымет таку лопатищу, а чиловику ни можно, сгынешь ни за що! – сказал, как сплюнул, и ушел с ядовитой усмешечкой на небритой, морщинистой роже. Слепко перебрал одного за другим полтора десятка навальщиков. Одни смеялись, другие ругались, кое-кто обижался, но отказались все. Дело приняло неожиданный оборот: лавры великого рекордсмена никого, оказывается, не прельщали.