Шаги за спиной
Шрифт:
– Вы связываете смерть обеих женщин с вашей поездкой?
Леясстраут медлил с ответом. Он тоскливо поглядел в окно и глубоко вздохнул:
– И да и нет, сам не знаю. Попытаюсь рассказать вам все по порядку.
Катрина не скрывала своей радости.
– Янка!.. Все-таки приехал…
– Как видишь, приехал, Кате.
Леясстраут порылся в портфеле и выставил на стол бутылку французского коньяка и большую коробку шоколадных конфет.
– Какая роскошь! – всплеснула руками Катрина. – В молодости мы такого и не видывали… И сегодня не притронемся. Спрячу
– Где она теперь? – поинтересовался Леясстраут.
– Тут рядом, на лежанке. Никакая она больше уже не хозяйка. Состарилась, оглохла, почти ничего не видит. Все только бухтит и бухтит без конца.
Катрина подошла к двери и прикрыла ее.
– Вот она, жизнь, какая… все наши мечты нарушила.
– При чем тут жизнь. Виновата хозяйка. Разве ты забыла?
– Молоды были тогда и глупы…
Они стояли посреди комнаты и глядели друг на друга.
Внезапно Катрина спохватилась.
– Господи, что же мы тут стоим! Садись, Янис, а я кое-что поищу.
Проворно, как в былые времена, она вскочила на табурет и принялась шарить на верхней полке. Все такие же стройные ноги, стан как у девушки, только поседела изрядно.
– На-ка, поставь на стол! – Катрина подала ему бутылку и какую-то снедь.
Лицо вроде бы то же и не то. Годы и пережитое оставили на нем свой отпечаток. Нет и длинных тяжелых кос, так украшавших эту горделивую головку. Да, минуло более двадцати лет. И не омолодит былую красавицу даже белое платье, надетое Катриной по случаю столь торжественного события…
И все-таки что-то к ней притягивает… Что? То ли прежняя Кате с ее нерастраченной, годами копившейся любовью? Или любовь к давнему, хранимому памятью образу? Ответом на этот вопрос прозвучал голос Катрины:
– Садись, милый, за стол. Давай хоть ненадолго побудем прежними, как тогда, Янкой и Кате.
Леясстраут поднял стакан:
– За нашу старую любовь!
– И за тайну, – добавила Катрина.
Водка разогрела кровь. Янис привлек к себе Катрину и поцеловал…
Две костлявые руки, будто клещи, вцепились Леясстрауту в плечи.
Он сразу обернулся, вскочил на ноги. Перед ним стояла горбатая старуха с перекошенным злобой лицом.
– Проклятущий! – шипела старая. – Хочешь мою дочку заграбастать? Не дам! – вопила Каролина мерзким пронзительным голосом, потрясая костлявыми кулаками. Трудно было узнать в этом иссохшем чучеле хозяйку…
– И тогда вы в припадке слепой злости схватили старую Упениеце за руки и принялись трясти?
Вопрос Розниека вернул Леясстраута к действительности. Словно спросонок, он уставился невидящими глазами на следователя, как бы желая стряхнуть сонную одурь.
– Возможно, вы были слишком возбуждены, ослеплены злобой, защищались? – спросил Розниек.
– Нет, нет, ничего подобного. Никогда в жизни я не поднимал руку на женщину. Обе они остались в комнате…
– А вы бежали через окно. Почему?
– Нет, я вышел в дверь. Хотя окно я раскрыл еще до этого. Было душно.
– Кто же воспользовался окном? Куст под окном был помят, и под ним обнаружена брючная пуговица.
– Не знаю. Я вышел через дверь.
– Дверь оставили раскрытой?
– Кажется,
– В комнате, кроме вас троих, никого больше не было?
– Никого. Розниек задумался.
– Быть может, когда вы схватились с ее матерью, Катрина выскочила в окно?
– Я же сказал: никакой борьбы не было. Я ушел, а обе женщины остались.
– Тогда, может быть, Катрина схватила мать за руки и трясла, покуда не вытряхнула из нее жизнь? Потом выскочила и побежала топиться.
– Катрина утонула?
– Да, но перед этим была основательно избита. В комнате снова наступило молчание. Леясстраут обеими руками стиснул виски.
– Кате не могла совершить ничего подобного, – глухо и медленно проговорил он. – Она была для этого слишком мягка и уступчива. Но ведь никого больше в доме не было. Следовательно, все против меня. Выходит, виновен во всем я.
– Выходит, так, – согласился Розниек.
Прежде чем начать писать протокол, Валдис еще раз тщательно обдумывал ситуацию: "С какой стати верить Леясстрауту на слово? Только потому, что он начальство, бывший фронтовик, имеет награды? Несомненно, Леясстраут не из потенциальных преступников. Но если рассмотреть вопрос с другой стороны, у Леясстраута были основания ненавидеть свою бывшую хозяйку. Это раз. Его первая и, вероятно, самая горячая любовь втоптана ею в грязь – два. И вот теперь, когда давние чувства снова вспыхнули, она снова тут как тут и обрушилась на него с оскорблениями. Надо было обладать воистину стальными нервами, чтобы не схватить старую каргу и не вытрясти из нее душу. Но у него, прошедшего войну, четырежды раненного, потерявшего ногу, нервы ни к черту. А что было дальше? Катрина в ужасе убегает. Леясстраут пытается ее догнать, но протез, проклятый протез… Обезумевшая от страха Катрина бежит к реке, бросается с моста, расшибается о камни и тонет. Вполне логичная и правдоподобная версия".
Валдис пристально еще раз поглядел на Леясстраута, понуро сидящего по другую сторону стола.
Все вроде бы гладко, как говорится, без сучка и задоринки. Пиши, Валдис, протокол с чистой совестью… Чего же ты отложил ручку в сторону? Ах, тебе еще не совсем ясно, почему человек, который, казалось бы, приперт к стенке, все же не признается, хотя бы для того, чтобы облегчить свою участь?..
Ишь чего захотел! Леясстраут человек умный, образованный, знающий законы. Он понимает, что установлен только факт пребывания его на хуторе в ту трагическую ночь. Однако доказательств, что именно он совершил преступление, у меня еще нет. Будь они, я бы их предъявил. А в таком случае у него есть шанс выйти сухим из воды.
Если же он признает, что в минуту душевного потрясения поднял руку на старуху даже без умысла убить, все равно отвечать придется. И тогда все достигнутое – семейное счастье, общественное положение, высокий пост – все, все летит прахом.
Нет, далеко не каждый в подобной ситуации решится пойти на признание. Вот почему Леясстраут с самого начала отрицал знакомство с Упениеце и свое присутствие в ту ночь в Межсаргах…
Розниек исписал один лист, отложил в сторону и взял чистый.
– Расскажите, пожалуйста, о чем вы в тот вечер беседовали за столом с Катриной Упениеце? Леясстраут подавил вздох.