Сфера
Шрифт:
Плохо, что нет автобуса! Надо успеть на станцию, поезд, что там ждет, последний. До города — часа три, приедем засветло.
Альде придется уйти. Жаль! Но у каждого — свой сон.
36. АТАКА
(Arie: 4’00)
…Далекие голоса впереди, еле слышное дыхание напарника рядом, потеплевший приклад под рукой…
Приклад? Но у меня нет автомата, пальцы сжимают гашетку, передо мной — узкая прорезь пулеметного щитка. Откуда такое старье? У нас во взводе только «РПК», он совсем другой.
Еще
Вот они! Еще секунда!..
[…………………………..]
Мы ждем атаки до тоски…
[…………………………..]
Мгновения становятся долгими-долгими, каждое — как целая жизнь. Можно не спеша беседовать, толковать о пустяках, любоваться ярким майским небом.
…Беседовать? Но я же один! Вокруг — никого, ни живых, ни мертвых, только серые тени впереди.
Калитка распахнута… Калитка? Нет никакой калитки, на ее месте — проход между камней, я в ущелье, за моей спиной вход в Туннели.
Огонь!
И уже все равно, отчего я один, почему бой повторяется снова и снова, почему…
Огонь! Огонь! Огонь!..
Серые тени мечутся, падают за камни, отходят, отползают назад. Вам не пройти! Тогда, у калитки, я все-таки выжил, и теперь осталось последнее — задержать серых тут, у стальной двери подземелья, чтобы уцелевшие ушли, исчезли, растворились в бесконечных лабиринтах.
Огонь! Огонь! Огонь!!!
Деревянные рукоятки давно мокры от пота, ангел-хранитель каким-то чудом не дает перекоситься ленте, и серые отступают, отступают, отступают…
Но ведь бой уже был? Ребята ушли, мы встретились с ними в бункере, огнетушитель катился по бетонному полу, а потом девушка по имени Альда…
Огонь!!!
Восемь-шесть-двенадцать-пять — двадцать мильна этот раз,Три-двенадцать-двадцать две — восемнадцать миль вчера.(Пыль-пыль-пыль-пыль — от шагающих сапог!)Отпуска нет на войне!Серых все больше, выстрелы — хлопки шампанского справа и слева, значит, сумели забраться на скалы, значит, недолго, значит, гаплык и вата, но уходить нельзя — и сдаваться нельзя.
День-ночь-день-ночь — мы идем по Африке,День-ночь-день-ночь — все по той же Африке…Не слышу! Почти ничего не слышу, даже треск пулемета. Нет, пулемет не трещит, такое придумали те, кто видел — и слышал! — войну только в кино. Звук другой, совсем другой, он не похож на хлопок, не похож даже на удар плети. Вначале
Огонь! Огонь! Огонь!..
Серые там же? Нет, ближе, хлопки шампанского не умолкают, фонтанчики пыли мешают дышать.
Серые? Нет никаких серых! Светло-зеленые гимнастерки, бесформенные фуражки с красными пятнышками над козырьком… И у них не автоматы — старые мосинские винтовки.
И на мне тоже — фуражка! Только кокарда не красная, а…
Но так и должно быть! Они захватили город, мой город — эти, в старых нестиранных гимнастерках. Потом они ворвались в калитку, и мальчик в золотых погонах ткнулся лицом в истоптанную траву.
Огонь!!!
Восемь-шесть-двенадцать-пять — двадцать мильна этот раз,Три-двенадцать-двадцать две — восемнадцать мильвчера…Этот у них, кажется, главный — невысокий, темноволосый, немногим старше мальчишки, погибшего у калитки. На нем не гимнастерка — кожаная куртка. Приметная куртка, целиться легко. Но я не могу в него стрелять!
Уже близко! Огонь!..
[…………………………..]
Я их хорошо знаю — этих, с красными пентаграммами на фуражках. Всегда мечтал сойтись лицом к лицу, стволом к стволу. «Там», у доктора Джекиля, такому не сбыться, зато сбывается «здесь», среди холодных скал, у стальной двери, к которой я никого не подпущу. Их много, их всегда много, они нападают сто к одному, словно саранча.
…Огонь! Огонь!
Темноволосый снова впереди. Без него орава давно разбежалась бы, попряталась за камни, он у них главный — широкоплечий паренек в приметной кожанке, он поднимается первым, первым идет под мои пули. Сколько ему? Шестнадцать? Семнадцать? Но я не могу в него стрелять!
[…………………………..]
Ну, вот и все. От ленты — только огрызок, светло-зеленые гимнастерки совсем близко, раскаленный металл дышит жаром.
Даже не покурить. Поздно!
Ты, в кожанке, ты снова впереди? Куда лезешь, парень, я же тебя старше, старше на целую жизнь. Я знаю, что прав! Это ты не прав, ты воюешь не за тех, не за тех! Кому нужна твоя храбрость, у меня еще остались патроны, палец лежит на гашетке… И не будет ничего — ты не познакомишься с молодой веселой студенткой, твой сын не будет носить пилотку-«испанку», тебя не пошлет в разведку генерал Лелюшенко…
Почему ты за НИХ? Почему?
Но я не могу стрелять…
Брось-брось-брось-брось — видеть то, что впереди.
(Пыль-пыль-пыль-пыль — от шагающих сапог!)
Встаю. Вытираю липкие от пота ладони.
Вот он я, дед!
[…………………………..]
— Тебе не очень хотелось говорить о войне, дед. О той, что вы называли Отечественной. Но о другой — о своей первой войне — ты не рассказывал ничего. Вообще ничего, ни слова!
— Рассказывал. Я был пулеметчиком на тачанке. Помнишь? Ты еще смеялся…