Шрифт:
Жена господина Накамуры вдруг превратилась в бабочку.
Злые языки, конечно, говорят, будто она просто-напросто сбежала от мужа, но сам Накамура утверждает другое, и я ему верю.
Рано утром, когда Накамура проснулся, жены рядом не было, на постели валялась лишь ее ночная рубашка. Встревожившись, он стал звать жену, и тогда из кухни вылетела бабочка, села ему на грудь и кокетливо затрепетала крылышками. Это и была его жена. Он страшно растерялся, побежал к управляющему домом и попросил вызвать врача, но при этом от волнения говорил так сбивчиво и невразумительно, что управляющий толком ничего не понял и вместо клиники позвонил в полицию. Через десять минут под окнами загрохотали полицейские мотоциклы и в доме поднялся страшный
По-моему, сыщики заподозрили, не убил ли господин Накамура свою жену во время семейной ссоры. Какая нелепость! Она женщина кроткая и никогда не ссорилась с мужем. В конце концов представители закона решили, что у Накамуры от нестерпимой жары помутился рассудок, вот он и утверждает, что его жена превратилась в бабочку. Они стали смеяться, но мне совсем не было смешно. Я сразу поверила господину Накамуре. Почему бы его жене не превратиться в бабочку? Что тут особенного?… Я сразу представила себе желтую бабочку. Конечно же, я была права! Ведь госпожа Накамура очень любила желтый цвет, и он ей шел. Все у нее было желтое – и платья, и кофточки… Ей, наверно, захотелось вырваться на воздух, на простор, вырваться за пределы отвратительного жилого массива, где нет ничего, кроме высоких, прочных, наводящих тоску белых стен. От нашего дома веет холодом. Каждая квартира – это глухая клетка, отделяющая человека от общества ему подобных и обрекающая его на унылое одиночество. По вечерам, когда горит свет и возвращаются домашние, еще сносно, по в долгие дневные часы, наедине с собственными жалкими мыслями, совершенно невыносимо.
Когда сыщики, потеряв надежду что-либо выяснить, убрались восвояси, я пошла к Накамуре – мы были в добрососедских отношениях – посмотреть, что у них делается.
Осторожно, стараясь не скрипнуть дверью, вошла и услышала голос господина Накамуры:
– Наконец-то мы остались наедине! Теперь можешь не волноваться…
Я вздрогнула. Накамура – один – стоял посреди кухни-столовой, склонившись над столом. Странная поза, странный голос – торжественный и проникновенный. Ни дать ни взять актер, репетирующий монолог. Что это с ним?… Но в следующее мгновение я все поняла. Перед Накамурой сидела на столе желтая бабочка. Такая нарядная, такая безмятежная! Она то складывала, то расправляла трепещущие крылышки, словно напоказ. Накамура, целиком поглощенный женой, кажется, меня не заметил.
– Что, что?… Ну скажи, умоляю тебя? Неужели ты меня стесняешься?…
Я не хотела подслушивать чужих разговоров, но была так поражена, что не могла вымолвить ни слова, и застыла на месте.
– Да, да, милая! Я понял, понял…
Накамура обрадованно кивнул, протянул руки и взял бабочку в ладони. Поднес ладони к лицу и начал шептать нежные слова.
– Прелесть моя… Любимая моя… Прекрасная…
Низкий мужской голос, чуть хрипловатый от волнения. Прерывистый шепот. Вздохи. И шепот, шепот… Я словно перенеслась в другой мир. И вдруг Накамура каким-то странным, исступленным движением погрузил лицо в ладони.
Сначала я не понимала, в чем дело, и рассеянно наблюдала за ним. Но потом меня осенило, и я, сгорая от стыда, бросилась вон.
Дома я долго не
И в то же время я была почти счастлива. Казалось, все это произошло специально для меня. Я ведь недавно получила заказ – написать для телевидения что-нибудь из жизни домохозяйки, живущей в кооперативном доме. Я долго ломала голову, не зная и не представляя себе, с какого конца взяться за дело.
А теперь тема сама шла ко мне в руки. Название пьесы возникло мгновенно, как вспышка молнии. Ну конечно же, «Сезон бабочек»! Я тут же позвонила редактору и сказала, что название вещи уже есть.
– …Как, как?… Бабочки?… Это те самые, которые летают?… Гм… А о чем вы собираетесь писать?
– Не важно о чем. Но не беспокойтесь, на этот раз у меня получится настоящий шедевр! – уверенно ответила я и положила трубку.
До сих пор критики довольно скептически относились к моим произведениям: «слишком схематично», «нет обра-аов», «не раскрыты чувства и не показан быт» и т. д. Но сейчас я была уверена, что все получится хорошо. Ведь я могу писать с натуры, мне не надо придумывать деталей. «Сезон бабочек»… Было такое чувство, словно я всю жизнь вынашивала эту тему, и вот теперь – легчайший толчок извне, и слова складываются сами собой и неудержимо просятся на бумагу.
Едва дождавшись мужа, ходившего, как всегда, по утрам на прогулку, я все ему рассказала. То есть описала этот случай в общем и целом, без интимных подробностей, свидетелем которых я невольно стала. Говорить о сцене на кухне мне было неудобно. Муж, кажется, решил, что я снова фантазирую.
– Не верится что-то… Как может человек превратиться в бабочку?
Ну что с ним поделаешь? Соседи его абсолютно не интересуют. Но ведь на сей раз это не обычные сплетни и пересуды: такая-то, мол, купила себе новое платье, а такую-то видели на улице с молодым мужчиной… На сей раз речь шла о вещах серьезных. Поняв, что я не фантазирую и не шучу, он задумался, а потом спросил:
– Но почему она вдруг превратилась в бабочку?
Почему? Как почему? Неужели муж на самом деле не понимает? Я, правда, тоже не могу как следует объяснить почему, но отлично чувствую правоту госпожи Накамура. Спрашивать в данном случае – почему? – все равно, что спрашивать самоубийцу о причинах самоубийства. Когда человек решает покончить с собой, причин у него более чем достаточно, и все же ни одна из них, взятая в отдельности, не является настолько веской, чтобы расстаться с жизнью. Другие ведь продолжают жить и при более тяжких обстоятельствах. Дело тут в собственной убежденности – самоубийца чувствует, что поступить иначе не может, и расстается с жизнью по доброй воле» Уйти из жизни – это, конечно, выход. Но разве не проще превратиться в бабочку? Тогда ты не исчезаешь совсем, а продолжаешь жить, только в другой форме. А смерть – конец всему.
Помню, однажды в газетах писали о женщине, которая покончила с собой, сначала убив своего ребенка. Она оставила записку: «Мне очень грустно сидеть все время одной, муж много работает и возвращается поздно. Я страшно завидую тем семьям, где за ужин садятся все вместе – папа, мама и дети…» Эту женщину я не понимаю, а вот госпожу Накамура отлично понимаю. Мне вспомнилась цитата из одной французской книги, фамилия писательницы, кажется, Бовазар: «Домашняя хозяйка похожа на шелкопряда, замкнутого в коконе. Женщина, которая изо дня в день готовит пищу, убирает, моет и стирает, мечтает однажды вырваться и запорхать на просторе, словно нарядная бабочка».