Сэвилл
Шрифт:
— Если они сами его не замечали, он окликал отца из-за изгороди, раздвигал ветки тросточкой и говорил:
— Ну, Гарри, отлично вы тут поработали.
А позднее, когда на грядках поднялись темные кустики свекольной ботвы и под зелеными пушистыми перышками проглянула ярко-оранжевая морковь, он говорил:
— Ну, Гарри, да их прямо хоть на выставку, — а потом добавлял, если отец выдергивал морковку, чтобы показать ему: — Ну, Гарри, я бы не отказался съесть завтра за обедом парочку-другую таких красоток, — и удивленно качал головой, когда отец выдергивал еще несколько.
— Да что тут,
Мистера Блетчли совсем недавно призвали в армию. В отличие от тех, кто работал на шахте, у него не было брони, и вскоре после того, как миссис Блетчли и Блетчли в слезах проводили его с маленьким чемоданчиком до станции, там по путям между вагонами уже расхаживала с шестом какая-то женщина в линялом комбинезоне, а мистер Блетчли приехал потом домой в короткий отпуск уже в форме, загорелый и словно бы довольный, и после этого они его больше не видели. Новости о нем они узнавали только от Блетчли — по дороге в школу он перечислял, сколько человек его отец убил на прошлой неделе, сколько взял в плен и какую территорию единолично отбил у врага.
— Так сколько он их там убил? — спрашивал Батти, а услышав ответ, ошеломленно смотрел на Блетчли и говорил: — Чем же это он их?
— Голыми руками, — говорил Стрингер. — Чтоб столько поубивать, нужна армия, не меньше.
— Пулеметом можно, — объявлял Батти, почему-то кидаясь на защиту Блетчли, если его цифры и подвиги вызывали сомнение.
Иногда по воскресеньям они уходили погулять часок перед чаем. Прогулка требовала приготовлений. Отец чистил туфли матери и свои башмаки — тер их щеткой, а потом тряпкой так, словно хотел протереть насквозь, а Колин чистил свои и Стивена. Потом они умывались, и, пока мать натягивала на Стивена черные штанишки и курточку, Колин надевал праздничный костюм. Отец спускался тоже в костюме. Лицо его было красным и лоснилось. Он нагибался к Колину, осматривал его уши, шею, руки. Потом они ждали несколько минут, пока мать поднималась в спальню переодеться. Отец стоял перед зеркалом на кухне, вытряхивал на ладонь помаду из белого флакончика, втирал ее в волосы, разделял их на косой пробор и аккуратно зачесывал назад, покрикивая через плечо:
— Осторожнее! Не вертись! Не запачкайся! Стой смирно!
Наконец мать спускалась в своем лучшем пальто, темно-коричневом, доходившем ей почти до лодыжек, задвигала засов на задней двери и запирала ее изнутри, ключ опускала в карман отца и говорила: «Носовой платок ты взял? А деньги?», даже не обернувшись к зеркалу, в которое отец, хотя и кончил приглаживать волосы, все равно то и дело поглядывал. Потом они выходили через парадную дверь.
Парадной дверью они пользовались только в таких случаях, и отец, чувствуя на себе взгляды из окон по ту сторону улицы, тщательно ее запирал, дергал для проверки и прятал ключ в тот же карман, где уже лежал ключ от черного хода.
— Не понимаю, чего мы ее запираем? — говорил он матери. — Что у нас можно украсть?
— Просто удивительно, сколько всего могут отыскать воры, если уж войдут в дом, — отвечала мать, оглядывала окна, проверяя, все ли в порядке, и они выходили на улицу.
Колин вел Стивена, а мать под
Они неизменно шли через поселок к Парку, и отец обязательно окликал всех встречных, даже если знал их только в лицо: «Добрый день, Джек, добрый день, Майк!», — а они нередко глядели на него с недоумением, но кивали в ответ.
— Этого парня на прошлой неделе поймали в шахте со спичками, — объяснял он матери, а она говорила:
— Этого? Ты что-то путаешь. Он водит грузовик.
— Нет-нет, — говорил отец. — Он шахтер, я его хорошо знаю, — и оглядывался, но редко продолжал спорить.
В Парке они неторопливо гуляли по дорожкам, которые вели к качелям и декоративному пруду. Вокруг, нередко с детскими колясками, прогуливались другие семьи или, если день был сухой, располагались на траве — мужчины спали, женщины сидели выпрямившись, вязали и переговаривались друг с другом, а дети играли возле качелей.
— Никаких качелей в воскресенье, — говорил отец, стоило Стивену поглядеть в ту сторону. — Не сходи с дорожки и не пачкай ботинок.
Обычно на обратном пути Стивен начинал проситься на руки, он хныкал, дергал отца за руку и канючил:
— Пап! Возьми меня!
А отец говорил:
— Сам пойдешь. Какая же это прогулка, если тебя будут таскать на руках. Да я бы тогда не стал надевать хороший костюм.
Однако он брал его за руку, и Стивен повисал между ним и матерью, а Колин шел впереди всех или, если уставал, то сзади. Отец по временам оглядывался и покрикивал:
— Да иди же! Чего ты отстаешь, — и добавлял, обращаясь к матери: — Лошадь на поводу тащить и то легче.
Когда они подходили к двери, отец отпирал ее, мать входила первой, брала чайник, ставила его на очаг и только тогда снимала пальто. Отец разгребал золу, подкладывал уголь, а потом тоже снимал пальто, подходил к столу, на котором уже были расставлены чашки, и помогал заваривать чай.
Зимой воздушные налеты возобновились и к ним приехал пожить его дед. Это был невысокий щуплый человек с прямой спиной и густыми седыми волосами, которые он, как и отец, стриг по-мальчишески коротко. Глаза у него тоже были светло-голубые, и кожа вокруг них собиралась в смешливые морщины.
— Ну и большой же у тебя парень, Гарри, — говорил он, брал Колина за локоть, притягивал к себе и щупал его бицепсы.
Он сажал Стивена на колени и напевал дребезжащим голосом:
— Ну-ка, ну-ка, догони меня, у меня есть пенни для тебя.
— В каком кармане? — спрашивал Стивен и принимался его ощупывать.
— Э-эй, Стив, — говорил старик. — Да ты такой же шустрый, как твой отец.
Последнее время дед жил у брата отца, но брата призвали в армию, и он приехал к ним. Во рту у него было всего два зуба — один вверху, другой внизу, — и мать через несколько дней повела его к зубному врачу.
— В прошлый раз они мне весь рот изуродовали, — сказал он.