Сэвилл

Стори Дэвид

— Не знаю, — сказала она. — Она, по-видимому, незаурядная женщина. Не могу себе представить, как она выдерживает такую жизнь, как она ее выдерживала. Грустно, что теперь уж мне нельзя с ней познакомиться.

— Отчего же? Поедем, раз так. Не стоит принимать ее запрет столь буквально.

— Нет, — сказала она. — Я не хочу насильно ей этого навязывать.

Но не объяснила, что именно она не хотела навязывать его матери.

— Нет, его появление меня нисколько не тревожит, — сказал он. Собственно говоря, задним числом он скорее испытывал облегчение. Ему нравилось наблюдать сильные чувства, это его успокаивало: тревогу у него вызывало

отсутствие таких чувств в себе и в других. Иногда, как в разговоре с Коркораном перед увольнением из школы, он нарочно провоцировал людей, чтобы разобраться в себе: он больше не мог смиряться с трезвой бесцветностью жизни, он хотел быть исключением. Мысль о том, что Уолтон что-то чувствует бурно, служила ему утешением несколько педель. Он даже надеялся, что Уолтон опять приедет, еще более разъяренный, еще более неистовый.

Но Уолтон больше не появлялся. Каждый вечер, возвращаясь домой, Колин ожидал увидеть автомобиль, невысокую фигуру, но напрасно. Только несколько недель спустя он узнал причину — Элизабет сама увиделась с мужем.

— Что он говорил? — спросил он ее позднее.

— Мне кажется, он с самого начала только этого и хотел, — сказала она. — Чтобы я увидела, какие страдания я ему причиняю. Он был очень холоден. Но ведь, — добавила она, — ты же его по-настоящему не знаешь.

Он не был в этом уверен. Уолтон был ничтожен, и она умалила себя, встретившись с ним. Он начинал убеждаться, насколько она в действительности ординарна, несмотря на свою независимость, на свою решимость хотя бы какое-то время жить самостоятельно. Быть может, размышлял он, дело было в какой-то ее внутренней недостаточности: то, что она бесплодно к чему-то стремилась, делало ее угрюмой. Возможно, она никогда ни в кого не поверит, никого не признает тем, кто ей нужен. Она вечно подыскивала для всего причину.

— Мы два законченных эгоцентриста, — сказала она как-то. — Не думаю, чтобы из этого могло что-нибудь выйти.

Теперь она сказала:

— Он получил распоряжение от своего отца предложить мне долю. То есть в фирме, хочу я сказать. Он рассчитывал, что меня это может соблазнить.

— По-видимому, он действительно дошел до крайности, — сказал он.

— Не думаю. И уж во всяком случае, не из-за меня. По-моему, на этом настояло его семейство, и до крайности он дошел из-за них. Кричал он, в сущности, вовсе не на тебя. Мне кажется, он предпочел бы, чтобы у него вообще не было никакой жены. Я предложила развестись с ним. А они добиваются от него, чтобы он либо заставил меня вернуться, либо подал на развод сам, назвав в качестве соответчика тебя.

Ей было трудно говорить с ним об этом: она все время со страхом ждала чего-то подобного. С самого начала она заверила его: «Тебе ничего не надо опасаться». А когда он спросил, чего, собственно, она ответила: «Со мной — ничего. Что тебя как-то используют». Теперь она сказала:

— Это было единственное, чем они по-настоящему мне грозили, — что тот, с кем у меня возникнет близость, будет втянут в бракоразводный процесс. По-моему, Фила в конечном счете как раз это и остановило. Но тут даже Дерек не пошел у них на поводу — так что все, пожалуй, оказалось не без пользы. Он настоял, чтобы тебя не трогали.

— Тем не менее, если уж они решатся, это их не остановит.

— Да.

— Возможно, так им посоветует адвокат.

— Возможно.

Она внимательно смотрела на него.

— Прямо-таки помолвка. Пожалуй, я должен буду на тебе жениться.

—

Какой абсурд, — сказала она. — Ты появился намного позже.

— Ну, не так уж намного.

— Нет, намного, — сказала она. — Во всяком случае, для их целей.

Однако, быть может, муж и его семья с самого начала добивались именно этого — охладить его, лишить его отношение к ней непосредственности, ограничив тем самым ее свободу. Откровенность между ними вдруг исчезла — он стал уклончивым. У него появились другие женщины, в том числе учительница в одной из школ, где он работал. Она была моложе, ближе ему по возрасту, но, как он обнаружил, пустенькая и даже глупая. Ей нечего было противопоставить серьезному уму Элизабет. Их отношения оборвались столь же внезапно, как начались, и он вновь вернулся в квартиру на Кэтрин-стрит.

— Что же, мальчик мой, — сказала она, когда он рассказал ей про учительницу. — Их я жалею больше, чем тебя.

— Почему?

— Потому что ты становишься все сильнее и сильнее. Ты выедаешь все мясо. Ты выжимаешь этих женщин досуха, точно так же, как постоянными нападками — свою мать.

— Я ее не выжимаю, — сказал он.

— Ты думаешь? — сказала она, словно близко знала его мать и понимала ее лучше, чем он.

Тем не менее в ней была судорожность, отчаяние: она боялась, что теперь он уйдет от нее навсегда.

Потому что он действительно обретал силу. По мере того как и мир вокруг него, и люди, и узы, связывавшие его с семьей, становились все более призрачными, он ощущал, как в нем растет новая бодрость и энергия.

— Ты меня скоро бросишь, — сказала она как-то вечером, когда они лежали рядом в постели. Но произнесла она эти слова не с грустью, а скорее с облегчением, оттого что тоже сможет найти что-нибудь иное.

Они были словно в тюрьме. Он не понимал, откуда взялась эта их новая уверенность в себе, и втайне недоумевал, на что надеется она. Она по-прежнему работала в отцовской аптеке, хотя и упомянула как-то, что со своим дипломом фармацевта может в более крупной фирме стать заведующей отделом.

— У меня есть опыт административной работы. Я не такая глупая, какой кажусь.

— Я никогда не считал тебя глупой.

— Конечно! — Она, по-видимому, не сомневалась, что знает, как он ее оценивает. — Ты оппортунист, Колин. Ты будешь ловить один удобный случай за другим.

— Страшно слушать, — сказал он.

— Ты не знаешь, что такое сила, — сказала она, а потом добавила: — И какой силой обладаешь ты сам. Думаю, тебя ничто не остановит. Дело в том, что с тебя сняли путы. К большому твоему огорчению, а может быть, и к значительному ущербу. Но, насколько я могу судить, иного выхода у тебя нет. Ну, а когда ты окончательно освободишься… — Она помолчала. — Надеюсь, я об этом услышу, хотя надеяться на то, что я увижу все своими глазами, мне нечего.

Тем не менее ее мнение о нем оставалось неясным. Таким способом она парировала его выпады и угрожала ему будущим, которого сам он не видел. Инстинкт вынуждал его крепче держаться за нее.

— О, ты уйдешь, мальчик мой, — сказала она в другой раз, когда, не выдержав ее непоколебимой уверенности, он бросился в нападение. — Ты уйдешь, мальчик мой. Но я тебе в этом способствовать не собираюсь.

Они постоянно вступали в бой друг с другом — главным образом он с ней. В ней было спокойствие, в ней была стойкость — хмурая и слепая убежденность, которую необходимо было сломить. Он непрерывно мерился с ней силами.