Сэвилл

Стори Дэвид

— Ну, так я завтра вымоюсь, — сказал он.

— Нельзя, — сказала она. — Я сменила простыни и не стану вытаскивать старые из грязного белья.

Глаза у нее выпучились еще больше, скулы покраснели.

— Не дури, — сказала она.

В конце концов он разделся и влез в лохань. Мистер Шоу вышел в соседнюю комнату.

Он сидел в воде совершенно неподвижно, упираясь скрюченными пальцами ног в цинковое дно.

— Вот и ладно, — сказала миссис Шоу. — А ты бы встал. Какое же это мытье сидя.

Она

уже вымыла ему лицо и шею, спину и плечи.

— Я могу сам, — сказал он.

— Видела я, как ты сам моешься, — сказала она. — Только грязь размазываешь. — Она просунула ладонь ему под мышку. — Ну-ка, вставай!

Он стоял и смотрел вниз на огонь, а она его мыла. Угля на решетке было много, и он уже весь горел.

— Вот и ладно. Теперь уже на что-то похоже, — сказала миссис Шоу, когда кончила.

Она присела на пятки, зажав в коленях мокрый передник.

— Теперь вылезай, — сказала она, — и вытирайся. Стой на газете, — добавила она и дала ему полотенце.

Он повернулся к огню и начал тереть грудь и живот вверх-вниз, вверх-вниз.

— Разве так вытираются! — сказала она, взяла у него полотенце и начала растирать его с такой силой, что он зашатался. Она придерживала его одной рукой, а другой терла.

— Прежде чем надевать чистую пижаму, надо вытереться досуха.

Вошел мистер Шоу. Он взял лохань, открыл дверь черного хода, вынес лохань наружу и вылил ее в водосток.

Потом он вернулся, собрал мокрые газеты, а лохань поставил под раковину.

— Вот теперь он прямо блестит, — сказала его жена.

Мистер Шоу кивнул.

— Хочешь шоколадку? — сказал он.

Колин поднялся наверх и лег в постель с чистыми простынями. Они были как льдины. Он свернулся калачиком, съежился в комок, но они все равно леденили его насквозь.

Порой ночью, когда он не мог заснуть, он вставал с кровати и смотрел в окно на огород за забором, на черный холмик бомбоубежища, на грядки, заросшие сорняками, потому что у отца до них не доходили руки. Там все изменилось, словно перенеслось куда-то в другое место. Рано утром он слышал, как мистер Шоу встает и тяжело проходит по дому. Иногда звякала медная тарелка, которую он зацеплял рукавом. Потом его башмаки стучали по двору, стук их сливался со стуком других башмаков и затихал в направлении шахты.

Каждое утро, возвращаясь с работы, отец заходил на кухню, неловко наклонял голову в дверях и улыбался. Миссис Шоу иногда предлагала ему чашку чаю, но он всегда отказывался.

— Нет, вы уже столько для меня делаете, — говорил он. — Я не хочу вас еще затруднять.

— Ну, если так, — говорила она, словно все понимая.

— А как тут он? — спрашивал отец, все еще стоя в дверях с кепкой в руке.

— С ним никаких забот нет, — говорила она.

— И ест хорошо?

—

За обе щеки уписывает.

— Вот, Колин, — говорил отец, — я тебе шоколадок принес. — Он входил в кухню, клал их на стол и отступал назад к двери.

— Ну-ну, — говорила миссис Шоу. — А спасибо ты забыл сказать?

— Нет, — говорил он, поднимал голову и видел, что отец улыбается и кивает. — Спасибо, — говорил он.

— Да что там, — говорил отец и краснел.

Уж лучше было вовсе с отцом не видеться. Он хотел побыть с ним вдвоем дома. Но когда он забегал домой перед школой, отец уже спал, прикорнув в кресле. Огонь не горел, в очаге горкой лежала холодная зола, занавески были задернуты, на столе стояли немытые кастрюли.

Казалось, все прежнее вдруг исчезло. В школе он чувствовал себя теперь одиноким и потерянным.

Как-то он заплакал, заслонясь рукой.

— Что с тобой, Колин? В чем дело? — спросила учительница.

— Не знаю, — сказал он.

— Ну, перестань, — сказала она. — Ничего же плохого не случилось, верно?

— Нет, — сказал он.

Она прижала его голову к своему халату.

Он почувствовал запах мела и пыльной тряпки, которой она вытирала доску.

— Ну вот, — сказала она. — Все прошло, правда?

— Да, — сказал он, не поднимая головы, боясь посмотреть на ребят.

В конце концов она отвела его в учительскую. Он сидел там у окна, держа на коленях открытую книгу, которую она ему дала.

Он смотрел на шахту по ту сторону узкого проулка. В воздух столбом поднимался белый пар, более густой, чем облака, и медленно закручивался в клубы. Маленький паровозик тащил вагонетки через двор, а потом возвращался обратно.

Иногда в комнату входила какая-нибудь другая учительница, брала книгу, смотрела на него, улыбалась и уходила, притворив за собой дверь. Он сидел смирно, глядел на паровозик, косился на входящих и краснел, потому что они видели его тут.

Потом вернулась его учительница, налила воды в чайник и поставила чайник на газовую горелку возле двери.

— Ну, все в порядке? — спросила она.

— Да. — Он кивнул.

— Вот и хорошо, — сказала она. — А теперь беги играть. Через пять минут большая перемена.

Как-то утром он увидел, что у школьной ограды стоит отец, держится за решетку и смотрит на ребят.

Двери еще не открыли, и двор был полон. Когда он подбежал к отцу, он увидел, как вспыхнула голубизна в его глазах и снова поблекла.

Отец как будто стеснялся его, словно незнакомого.

— Я вот зачем пришел, — сказал он. — Вечером мы, наверное, не увидимся. Я хочу поехать к матери пораньше.

— А мне можно с тобой? — сказал он.

— Детей в больницу не пускают, — сказал отец. — А то бы я тебя взял.