Северный пламень
Шрифт:
— Мы — это вся молодежь нашей вески, — почему-то улыбалась блондинка, бросая кокетливые взгляды на Миколу.
— Не густо у вас хлопцев, — сокрушенно покачал головой Павел.
И вот пошли хороводы и прыжки через костер. Девушки с визгом высоко прыгали, поддерживая рукой юбки, мелькая голыми икрами ног… Потом долго спорили, кто задел пламя, а кто нет… Ночь в самом деле была волшебная. Ни Микола, ни Потоцкий не ощущали никакого барьера между собой и этими простыми ребятами. Общаться с ними было легко и непринужденно. Особенно после того, как Павел извлек из глубокого кармана флягу крамбамбули и пустил ее по кругу. И пусть на тринадцать человек одной фляги оказалось и мало, но теплая крамбамбуля прибавила веселья и песен. Микола в какой-то момент даже забыл,
— Ой, не шути так, пан, — девичья рука схватила его за запястье. Это была та самая блондиночка, что смотрела у костра на Миколу своими смеющимися глазками. — Не надо. Твоя шляпа намокнет и тут же утонет. А это значит, что накликаешь ты себе пулю вражескую раньше времени. Не шути.
— Добре, не буду, — смутился Микола и надел мокрую треуголку на голову. Девушка засмеялась:
— Она же вся в воде!
— Теперь купаться! — крикнул кто-то.
Девушки с визгом и смехом в один миг скинули с себя платья, и их голые стройные, как березки, силуэты, мелькающие в ночном сумраке, бросились к черной воде, отражавшей лунную дорожку. Павел также начал сбрасывать с себя одежду. Микола, лишь взглянув на Павла, быстро расстегнул свой камзол, сбросил ботфорты… И вот он уже полностью нагим со смехом бежит к реке. Плюх!
— Какая она теплая! — удивился Кмитич, погружая все тело с головой в воду. Фыркая и отбрасывая ладонями с лица длинные мокрые волосы, он огляделся. Все три хлопца, кажется, были уже разобраны девушками. Одну целующуюся парочку Микола мельком увидел вдалеке слева от себя, но осмотреться, чтобы найти глазами в темноте Павла, он не успел. Блондинка со смехом схватила его за руку, увлекая на глубину. Словно русалка. Девушка была полностью обнажена, Микола видел ее маленькую юную грудь и два чернеющих в ночи соска. Волосы девушки, уже вовсе не светлые, черными мокрыми струями ниспадали до ее узких бедер.
— Пан! Ну давай же, пан! — тихо произнесла она, видя, что тот растерянно упирается. Но вот Кмитич перестал сопротивляться и отдался воле девушки. Они оттолкнулись на глубину. Теперь вода доставала ему до груди, а у девушки из воды выглядывали лишь плечи и голова.
— Ты сейчас похожа на русалку! — засмеялся Кмитич, чувствуя, что возбуждается каким-то бешеным влечением к этой юной деревенской девчинке, имя которой даже не знает. Он ощущал, что его ласкают не только руки этой девушки, но и вода, обволакивая все его тело прохладными, словно руки морских нимф, волнами. Это все возбуждало необычайно, до дрожи. Микола крепко уперся ногами в дно, расставив их на ширине плеч. Девушка своей ногой обвила его поясницу, а второй ногой также уперлась в дно, откинувшись чуть назад. Ее волосы, словно длинные водоросли, плыли по речной поверхности, слегка увлекаемые течением ночного Днепра. Тонкая нежная ручка обняла Миколу за шею, пальцы второй руки князь ощутил на своей спине… Что делали остальные пары, можно было лишь догадываться — то же самое…
Глава 25
Могилев
В Могилеве около трех месяцев хозяйничали московитские войска. Генерал Алексей Меньшиков и Александр Данилович Меньшиков обложили могилевчан драконовской контрибуцией. Александр Меньшиков, несмотря на то, что и сам слыл литвинского происхождения — его отец происходил из разорившихся литвинских шляхтичей, — ненавидел этот город еще за то, что в феврале 1661 года Могилев, до того добровольно впустив в ворота московитскую армию, восстал и перерезал весь московитский гарнизон. Причина восстания, к которому приложил руку и отец Миколы Кмитича, была в том, что православные московитяне, к немалому возмущению могилевчан, оказались не такими уж и православными, как ожидали сами горожане. Не зря московское православие
От этого трагичного события в самой Москве остался неприятный осадок и прозвище за городом — Столица бунтов. Многие в Кремле затаили злобу на непокорный Могилев. В столице Московии не стали особо разбираться, кто виноват был в том, что захватчиков перебили. Не стали задумываться и над тем, что захватчики — они и есть захватчики, не важно, где и в
Могилев
какой стране… Меньшиков порывался вообще спалить Могилев дотла, о чем и говорил со всеми не где-нибудь, а прямо на балу, данном в честь армии Петра магистратом города. Но графа удержал, как ни странно, Борис Шереметев, собственноручно пожегший эстляндские и лифляндские города и села.
— Александр Данилович! — с укоризной фельдмаршал смотрел на графа. — Полно говорить, ведь была тогда война, и можно разуметь, что и наши виноваты были… Посмотрите, нынче город Могилев нас самих и солдат драгун и офицеров царских хлебом-солью кормит, а беды нам не творит…
Меньшиков, скрипнув зубами, согласился…
Могилевчане, впрочем, не питали любви к московской армии, кормили и принимали царских вельмож только из страха быть уничтоженными и всякий день ожидали неприятностей от заносчивого и злого, как хорька, Меньшикова…
В Могилеве новоиспеченный граф Александр Данилович имел обыкновение ходить на богослужение в Брацкую церковь. Однажды он прямо в церкви заговорил о своих жестоких планах по поводу Могилева во время службы, стоя плечом к плечу с Алексеем Меньшиковым, осеняя себя крестом.
— Город этот столицей бунтов называли ранее. Столица бунтов и есть! Спалить город надо, — негромко говорил граф генералу. И вдруг… икона упала прямо на пол у сапог московских офицеров. Все вздрогнули и обернулись… То был образ Матери Божьей, непонятно как свалившийся со стены храма. Александр Меньшиков побелел. Бледный как полотно он выходил из церкви, беспрестанно бормоча: «Ойча наш, які есьць на небе! Сьвяціся Iмя Твае. Прыйдзі Валадарства Твае…» В моменты сильных потрясений Меньшиков всегда молился, как научили его еще в детстве… Наверное, только этот случай с иконой и спас Могилев.
И вот армия Меньшикова спешно покидала город — к Могилеву приближались войска, разбившие наголову под Головчином и Меньшикова, и Шереметева, и разжалованного в рядовые Репнина, хотя разжаловать следовало бы как раз самого Александра Даниловича.
Едва скрылись по размытому частыми дождями Могилевскому тракту последние драгуны московского арьергарда, как в город 7 июля въехал авангард шведской армии — молдавские вершники, верные «валахи» Карла. Люди выбегали навстречу молдавским всадникам, кидали им букеты цветов… Проезжая по рынку, молдаване услышали женский крик:
— Мосьце панове, баранеце нас ад тых москалеў, бою ж яны нам да жывога даелі!
— Javisst (Конечно — швед.)! — отвечал почему-то по-шведски ехавший в первом ряду вершник, в самой высокой шапке с соломенным длинным пучком. Наверное, главный.
Валахи искали московитов, но город был чист от них. Уходя, царские ратники успели разрушить за собой мост через Днепр. С противоположного берега стреляли пушки московского арьергарда. Но ядра не попадали в цель.