Северный пламень
Шрифт:
— Да, я уже говорил что-то по этому поводу… Значит, скоро королевой станет и твоя новая пассия! Ведь так! Твои девушки становятся если уж не женами монархов, то хотя бы их любовницами, как Аврора…
— Брось! Аврора в прошлом! Да, я любил ее. Сильно. Это моя первая любовь, а первая любовь всегда несчастная.
Як не бывае сузор’яў без зорак, Як не бывав без сонца світання, Як не бывав без плуга— Ух ты! Это ты сам сочинил?
— Нет, это она!
— Но кто же? Не томи, говори ее имя!
— Фекла Онюховская!
— Не знаю такой! Хотя фамилия знакомая.
— И не удивительно, что не знаешь. Но главное, что ее знаю я.
— Так женись! А то вечный бобыль, вечно молодой! Я тебя младше, но уже давно женился, и уже смотрюсь как твой старший брат! Негоже так!
Микола рассмеялся.
— А вдруг это все из-за скуки? — настороженно посмотрел на Кмитича Павел.
— Что — это? — не понял тот.
— Вдруг она тобой увлеклась из-за обычной провинциальной скуки? Ну нет женихов, а тут бац! Такой знатный и красивый шведский офицер! К тому же из окружения самого короля!
— Возможно, — вздохнул Микола, — но ведь отшила же она какого-то жениха. Значит, не все равно ей. Значит, что-то есть у нее ко мне.
— Вот и женись!
— Боже, я не влюблялся почти десять лет! — Микола схватился рукой за лоб. — Представь, сябр! Десять лет мне никто не мог понравиться, хотя файные паненки окружали меня и порой очень даже хорошие. А на войне я уже второй раз влюбляюсь!
— Война… — покачал своим длинным париком Потоцкий. Он из троих друзей единственный полюбил парики, что не очень жаловали многие литвинские шляхтичи.
— Это наверняка война обострила все твои чувства и ощущения! — Потоцкий внимательно посмотрел на Миколу. — Наверное, если бы ты сидел в Орше и занимался своими привычными делами торговли и дипломатии, всего этого — кахання — с тобой не произошло бы. Так что будь благодарным войне!
— Благодарным войне? Уж нет! Просто она хоть так оплачивает горе моей страны и мое личное горе… Война разрушает. Даже эту непобедимую армию.
— Что ты этим хочешь сказать? — несколько удивился Потоцкий.
— Хочу сказать, — Кмитич оглянулся, видимо не желая, чтобы кто-то его услышал, — что армия уже не та, что была под Нарвой, в Риге или на марше от Вильны до Варшавы. Тебе это неизвестно, ты ее видел только с той стороны. А я тебе скажу, что Карл перегибает палку, гоняя свою армию по всей Речи Посполитой туда-сюда, словно находится на охоте, словно специально не желая возвращаться в Стокгольм. Раньше я видел строгий порядок, дисциплину, храбрость и протестантскую мораль этой армии. Сейчас всего этого я уже сказать не могу. Нет былого порядка, нет былой дисциплины и нет былой протестантской морали. Люди исковерканы и испорчены войной. Им уже не кажется аморальным ограбить мирного крестьянина, ударить прикладом мещанина, если он в чем-то упорствует… Нельзя воевать долгих восемь лет, сябр Павел, нельзя…
Мимо литвинских офицеров проскакал молодой лейтенант, придерживая рукой треуголку.
— Господа офицеры! Стоянка лагерем в селе Головчино! — объявил он и поскакал дальше…
Переправившись
Карл срочно всех созвал на военный совет. В скромной хатке некоего литвинского селянина, приютившейся на окраине вески, собрались офицеры, включая и Кмитича с Потоцким.
— Господа, — говорил Карл, разложив на деревянном столе карту Литвы, подаренную ему самим Фридрихом Августом, — у московцев здесь сосредоточена армия в пятьдесят семь тысяч человек. У нас почти тридцать тысяч. Предлагаю разбить их войска по частям. Мы скрытно сосредоточим около двенадцати тысяч пехоты и с поддержкой конницы на рассвете 3 июля внезапно переправляемся здесь, — король указал пальцем на просвет между Старым Селом и Новым Селом, — и атакуем дивизию генерала Репнина. Людей у них много, но внезапность — наше оружие. К тому же наш храбрый солдат троих московитян стоит…
— Вот тебе и день рождения, — бурчал Микола, недовольно поворачиваясь к Потоцкому, когда оба после совета выходили из хаты…
День 3 июля был почти мистическим в семье Кмитичей. В этот день второй раз родился их отец, когда, обороняя Менск от московитов, взорвал вместе с защитниками Минский замок, но сам чудом выжил. Затем в этот же самый день, но через пять лет Самуэль Кмитич уже въехал в чистый от захватчиков разрушенный ими Менск… 3 июля родился и старший брат Миколы Януш. И вот в этот же день родился и Микола, только спустя девять лет после брата. Ну а сейчас в этот день Карл наметил битву. Грандиозную битву, какой пока еще не было у него с армией Петра: тридцать тысяч шведской армии против пятидесяти семи московитской…
— Боюсь, будет сеча, — сокрушенно качал головой Микола…
Весь день на 3 июля светило яркое солнце, армия готовилась к атаке. Микола и Павел, впрочем, нашли минуту и выпили крамбамбули за сорок два года жизни оршанского князя. Сам же Микола перед боем жутко волновался. Он не испытывал страха и волнения во время самих сражений, но при подготовке всякий раз нервничал необычайно.
— Все будет добра, — успокаивал его Потоцкий, — я служил в армии царя порядочно. Там не те солдаты, чтобы устоять перед шведами…
Ночью погода испортилась, короткую июльскую темень усугубили набежавшие тучи.
— Это нам на руку! — сказал Карл. — А теперь помолимся и с Богом!
Во время молитвы пошел мелкий дождь, начиная усиливаться. Дождь, однако, быстро прошел, оставив после себя густой туман… Кмитич взглянул на часы — было начало четвертого утра… Сквозь сизую дымку тумана шведы начали продвижение на понтонах по болоту в сторону лагеря Репнина. Также солдаты шли по насыпанному из белого песка молу, что сделали накануне сами с помощью местных селян из вески Ухалоды. Селянам ужасно понравилась эта затея короля Карла, они тут же назвали эту новую болотную тропу к Головчину Королевской греблей…