Северные амуры

Хамматов Яныбай Хамматович

— Не знаете, о чем думают, говорят, мечтают джигиты!.. Услышали подстрекателя — тут же расстрелять на месте! Муллы, намаз намазом, а надо душевно беседовать с парнями у костра.

Бурангул смотрел на зятя с восторгом — не ожидал от молодого офицера такой прыти и такой властности.

— В Тарутинском лагере русская армия переформировалась, отдохнула, подучилась, ждет не дождется приказа фельдмаршала Кутузова, чтобы ударить по французам. Завтра грянет сокрушительная битва. В корпусе атамана Платова овеянные славой башкирские казачьи полки. Что я скажу землякам, вернувшись

в Тарутино, о ваших полках, покрывших свои знамена срамом? Как взгляну им в глаза?

Командиры полков наперебой убеждали Кахыма, что дисциплина будет восстановлена, что поддавшиеся бунтарям джигиты пристыжены, раскаиваются и клянутся воевать честно, храбро.

Вечером Кахым послал с нарочным генералу Коновницыну рапорт — порядок восстановлен, полки продолжат с утра ученье со стрельбами и рубкой. О себе ни слова не написал: вызовут — поеду, а промолчит Коновницын — буду служить в корпусе Лобанова-Ростовского.

Ужинать и ночевать он пошел к тестю. За вечерней трапезой Бурангул спросил осторожно:

— От Сафии приходили письма?

— Нет.

— А ты ей писал?

— Да понимаешь, ни минуты свободной, — сказал Кахым, опустив глаза.

— Я лично получил послание от твоей тещи. У Сафии все благополучно. Недавно сват Ильмурза, сватья Сажи да и Сафия с Мустафой приезжали в Оренбург, навестили ее, погостили.

— Слава Аллаху, — буркнул Кахым.

«Нет, суть не во времени, а в том, что я решил: если война, то надо забыть и о жене, и о сыне!..»

— Напиши Сафие письмо, — попросил тесть.

— Обязательно! Сегодня же! — горячо пообещал Кахым, но вдруг осекся: — Понимаешь, кайным, сейчас надо писать рапорт князю Лобанову-Ростовскому и в ночь послать с курьером в Нижний.

4

Две сотни Восьмого полка на рысях форсированным маршем шли на Урал, всадники подгоняли друг друга и лошадей, но кони словно чуяли, что возвращаются в родные аулы, и бежали неутомимо. Власть над обеими сотнями самолично захватил бурный Азамат, и хорунжий Тимербаев не перечил ему — видно, на все махнул рукою, одолеваемый мрачными предчувствиями.

На рассвете третьего дня беглецы подскакали к реке Иргиз у горы Байсур.

— И-эх, красивы, привольны родные просторы, — восхищался пятидесятник Ишимбай. — И осенью, и с ветрами, буранами, хороши! Слушай, сотник, надо свернуть в аул, устроим дневку, отдохнем, кумысу похлебаем…

У Биктимерова и Киньягулова в глазах заплясали плутовские огоньки.

— И кумысу, и молодух Иргиза надо отведать! Ха!..

Азамат так и взвился, загорланил свирепо:

— Торопимся к Салават-батыру, а у них на уме не борьба за свободу, а кумыс да бабы!

— Сотник, сотник! — заныл Ишимбай. — Зачем спешить?.. Салават-батыр поведет войско к Волге, значит, навстречу.

— А погоня?

— Да если русские казаки услышат весть о приближении армии великого Салавата, то оробеют и повернут обратно! — пообещал щедрый на посулы Биктимеров.

Всадники оглушительно, заливисто захохотали, но хорунжий Тимербаев с досадой поморщился.

— Скорее бы соединиться с войском

Салават-батыра! — задорно выкрикнул молодой паренек из сотни Азамата.

— Ну тогда мы им покажем, царским правителям! — угрожающе подхватил его сосед.

Азамат неожиданно остановил коня, посмотрел по сторонам, пожаловался:

— Джигиты, тихо вокруг, тихо. К добру ли?.. Без башкирских полков Салавату придется туго, а мы вот плетемся словно с базара…

— Не каркай! Не накликай беды! — зло сказал Айсуак. — И без того лошади шатаются, вот-вот рухнут.

И все же беглецы построжали, подтянулись, не заикались о кумысе и молодухах.

— Песню! — скомандовал Азамат.

Кураисты завели напев, а всадники дружно, прочувствованно затянули походную героическую:

Конь Салавата Могучий, крылатый, Ветра быстрее мчится батыр, Кличет Салават верных джигитов. Скачет Салават зелеными долами, Резвый конь играет иноходью. Беспощадно громят извергов Царь Пугач и Салават. Стрелы батыра Салавата Медноконечные, пернатые. Много было великих героев, Но Салават всех славнее.

Тимербаев вздохнул:

— Справедливо это, наш Салават — батыр из батыров. Такого уже не будет.

— Пока народ живой, и батыры народятся, — послышались голоса. — О-го-го, они еще покажут себя!..

— Так-то оно так, — еще сокрушеннее завздыхал хорунжий, — но пока я наследника славы Салавата не видел.

— А Кахым-агай?

— Да что Кахым! — подумав, сказал рассудительно Тимербаев. — Он и умный, и смелый, и с образованием. Но молод. А полководцу нужна мудрость. Фельдмаршал Кутузов — наимудрейший старец.

— К Кахыму тоже с годами придет мудрость.

— Вот тогда я его и признаю своим вождем…

Тимербаев еще сильнее помрачнел, ехал молча, кусая ус, лезущий в рот, наконец решительно мотнул головою и позвал к себе Азамата.

— Ехать наугад, вслепую рискованно… Мы ничего не знаем, не ведаем!.. А если в Оренбурге и Уфе прознали о нашем марше и выслали с границы, с дистанции русских казаков! Перехватят и вырубят… Я поеду в разведку в ближайший аул.

— Только возьмите охрану из надежных всадников, — сказал Азамат, — так будет поспокойнее. — Его самого пугала гнетущая тишина полей.