Северные амуры

Хамматов Яныбай Хамматович

Когда тройка, звеня бубенцами, подкатила к крыльцу, вышла Сафия — и бешмет на ней был алый, бархатный, и пояс шелковый, золотом вышитый, и браслеты, и ожерелье, и подвески в косе из червонного золота, но глаза у молодой заплаканные — горько покидать родительский дом навсегда. С трудом удерживаясь, чтобы не разрыдаться, поклонилась она на все четыре стороны и, то и дело запинаясь, произнесла:

— Дорогие мои отец и мать, дорогие родственники, дорогие друзья, дорогие подружки детства и юности, прощайте! Спасибо за любовь, за заботу, за ласку. Прощайте!

В ответ заплакали

женщины, свахи, подружки, иные — по обычаю, играя, другие — от души:

— Родимый дом покидаешь!

— Будь счастливой в доме мужа, милая!

— Живи богато, Сафия, со стадами, с табунами!

— И пусть богатство само плывет тебе в руки!

— Живи с мужем в добром согласии!

Сафия спустилась с крыльца, и четыре девушки подняли, растянули над ее склоненной головою кашемировый платок и хором, чеканно, заученно пожелали:

— Пусть дожди и ветры не омрачат твоего ясного личика!

Затем Сафия неторопливо, учтиво попрощалась с каждым из пришедших на проводы, оделяя памятным подарком: кому — полотенце, шитое шелками, кому — скатерть, а кому — мотки шелковых, шерстяных и суровых ниток. Родственники тоже не ударили лицом в грязь и преподнесли: кто — телку, кто — козу, а иные, победнее, — вещи домашнего обихода. Наконец обмен подарками завершился, и подружки повели молодую к тарантасу, наставительно приговаривая:

— Ты уже отрезанный ломоть, ты нам чужая, ты замужняя, поспеши к богоданному — истомился, наверно.

Сафия негромко вскрикнула:

— Не хочу уезжать из родительского дома! — И попятилась.

Так полагалось по обычаю, и никто из провожавших не придал ее крику серьезного значения.

Подружки строго отчитали ее:

— Поезжай, не гневи мужа!

— Да ты что, взбалмошная, надумала?

— Учись подчиняться мужу!

Сафия, зная, что обряд еще не закончился, вырывалась:

— Не хочу-у-у!.. В чью повозку сядешь, у того и вожжи в руках!..

Стоявшие до сих пор молча на крыльце с непроницаемыми лицами родители приблизились и протянули Сафие серебряный рубль, и она подчинилась, запричитала-заголосила:

Словно камень-сердолик, Продал ты меня, отец. Неужели стала в тягость Я тебе, отец? Дайте маменьке моей Шубу теплую овчинную, Закутается она в шубу, Вспомнит меня, горемычную. В зарослях тальника на берегу Хакмара С обрыва брошусь в волны. Далеко

гонит меня судьба, Не отпускай меня, маменька родимая!

Настала очередь вмешаться матери новобрачной, и она обняла Сафию, вразумительно сказала:

— Доченька, не плачь, не горюй, ты идешь в хорошую семью. И муж твой ласковый, любящий, не даст в обиду.

Молодую усадили в тарантас, прикрыли паласом ноги.

Кахым до сих пор не нарушал церемонии расставания и словно прятался за джигитами, но тут пришел и его час, и он соколом взлетел в седло, разобрал поводья, поклонился тестю и теще, всем провожающим:

— До скорой встречи у меня в доме, мать, отец, братья, сестренки, сваты, свахи, и родственники, и подружки, и приятельницы! Не оплакивайте Сафию — сберегу! А вам желаю всего самого доброго.

И тронув застоявшегося коня, первым выехал за ворота. Следом тронулся тарантас с Сафией, арбы с поклажей, повозки, а в конце обоза гнали скот, принадлежавший лично молодой.

Шумный, веселый, горланящий, переливающийся девичьим смехом и звоном бубенцов караван проследовал до Хакмарских ворот, и здесь Бурангул с женою и семьею свернули с колеи, остались в городе, благословляя дочь и зятя.

А за Хакмарскими воротами открылась бескрайняя степь, осенне заглохшая, но неизменно величественная.

24

Махальные, стоявшие по приказу старшины юрта на крышах дальних, у околицы, сараев и амбаров, пронзительно закричали, размахивая шестами с привязанными к ним полотнищами.

Широкая улица Ельмердека опустела — жители, тоже по распоряжению Ильмурзы, жались к калиткам и заборам.

Впереди каравана промчался на залепленном пеной от стремительной скачки жеребце Кахым — земляки кланялись джигиту радостно: его любили, им гордились.

Доскакав до дома отца, Кахым проехал на задний двор, там спешился и как бы растворился среди встречавших — к этому молодого тоже обязывал обычай.

Тройка лоснящихся от пота лошадей плавно подкатила тяжелый тарантас к дому Ильмурзы. Сваха, бойкая старушка, сидевшая на подушках рядом с Сафией, не по годам резво слезла с тарантаса, завела привычное послесвадебное:

— Э-эй, сватушки, привезла вам драгоценное чудо, способное продлить славный род Ильмурзы! Хотите приобрести?

Ильмурза и Сажида, важные, самодовольные, в парадных костюмах, шагнули шажок, спросили в один голос:

— Сколько же стоит твое чудо? Скупиться не станем.

— Цена известная: две овцы с ягнятами.

— Ради твоего драгоценного дара еще и корову с теленком не пожалею! — хвастливо, нарочито громко, чтобы все собравшиеся слышали, произнес Ильмурза.

— Щедрый сват! — заулыбалась сваха. — Мир и благополучие дому твоему! Принимай невестушку-красавицу, пуще глаза береги ее, и она принесет в твой дом счастье!

Молодая спустилась с тарантаса и низко поклонилась свекру и свекрови, а затем пала на колени:

— Я ваша килен!

— Встань, килен, встань, милая! — ласково сказал Ильмурза и поднял ее.