Северные амуры
Шрифт:
Смельчак, который, конечно, ни сынком, ни внуком Ильмурзе не приходился, а отличался среди всех деревенских парнишек безумной удалью, лишь кивал в знак согласия, упрямо сжимая побелевшие от напряжения губы.
Лошадей повели к старту, туда, где вертелся на коне Филатов, распоряжаясь властно, но не грубо, — значит, Перовский еще не уехал домой с сабантуя.
Ильмурза поплелся было туда, но его затолкали, оттеснили, и он начал искать самого высокого и самого глазастого джигита, а когда нашел, то попросил:
— Кустым,
Джигит уважил аксакала, начал и плечом, и локтем пробиваться вперед, ведя за собой старика.
А вокруг уже кричали, то восторженно, то с ужасом:
— Ай-хай, летят словно птицы!
— Несутся, как пернатые стрелы из башкирского лука!
— У-у-ух ты, рыжая кобылка споткнулась!
— Ай-хай, темный жеребец обогнал всех на две головы!
Ильмурза допытывался со слезами в голосе:
— Кустым, где мой серый иноходец! Говори, не рви мне душу!..
Джигит выпустил старика и замахал руками над головой в порыве неистового возбуждения:
— Ай-хай, бабай, твой иноходец плетется позади всей стаи! Ой-ой!.. Стыд, позор!..
Ильмурза вздохнул от унижения и решительно выбрался из толпы, пошел, как слепец, на ощупь, прочь от бурно кипящей азартом, игорными страстями, завистью и бахвальством толпы.
— Говорила мне моя Сажида — не ввязывайся в эти лошадиные скачки, не по годам забава! И вот не послушался, даже цыкнул на нее, а она мудра, она рассудительна, моя старуха, — бормотал он в бороду.
Кто-то из односельчан подошел к тяжело ковылявшему старику, подхватил его под руку, чтобы довести до повозки. Вдруг толпа взорвалась протяжным восторженным гулом:
— Ура-а! Серый обскакал всех!
— Серый иноходец Ильмурзы-агая победитель, ура-а!
— Иноходец из табуна Ильмурзы!
Но старик Ильмурза не расслышал этих ликующих победных криков, ему хотелось одного — доползти до тарантаса, вытянуться на сене, прикрытом паласом, закрыть глаза и отдаться блаженному забвению от мирской суеты.
— Бабай! Бабай!.. Куда тебя унесло? — метался рослый джигит, расшвыривая соседей, оттаптывая им ноги, толкая в грудь и в бока. — Твой серый юрга [55] — первый!
Наконец-то Ильмурзу остановили, но он еще несколько мгновений ничего не сознавал, словно оглох, а когда понял, то расплакался от счастья, как ребенок.
Парни подвели к нему жарко пышущего крепчайшим потом, со все еще дрожащими от сладкого упоения бега поджилками, косящего и на хозяина, и на очарованных зрителей иноходца, и старик, плача и смеясь, припал к его храпу, принимал и похвалу, и благодарности, и завистливые взгляды.
55
Юрга — иноходец.
Вдруг
— Их превосходительство приглашают к себе! С конем!
Слезы высохли на глазах старика, он выпрямился, вскинул бороду, взял иноходца за повод и, печатая сапогом шаг, прошествовал к месту, где стояли почетные гости, а впереди всех Перовский.
— Зауряд-хорунжий, бывший старшина юрта Ильмурза Ильмурзин! — отрапортовал старик, бодро откозыряв. — Ветеран турецкой войны. С князем Волконским вместе воевал!..
— Благодарю, господин зауряд-хорунжий! — с заранее подготовленной милостивой улыбкой сказал звучным баском Василий Алексеевич. — Редчайшей красоты и резвости ваш иноходец! Продай мне за любые деньги или обменяй на пять жеребцов из моего личного табуна.
Ильмурза ответил с нерушимым достоинством:
— Иноходец не продается и не меняется. Это прямой потомок коня, на котором воевал с французами, дошел до Парижа мой сын Кахым.
Перовский так и отпрянул в гневе, в обиде, генералы и офицеры свиты возмущенно зашептались, а Филатов зашипел на старика:
— Ты, что, совсем спятил?! Отказать их превосходительству!.. Благодарить надо за честь!
Кончики усов губернатора вздрагивали, но он заставил себя сдержаться и спросил ровным тоном:
— Разве ты отец командира славного Первого башкирского полка?
— Так точно, ваше превосходительство, — угодливо ответил за Ильмурзу Филатов. — Старик — отец Кахым-турэ, которого вы знали.
— Да, знал, — кивнул Перовский. — Умным, храбрым был офицером. Жаль, что так рано скончался. Во цвете лет. Далеко бы пошел. Глядишь, и генеральские эполеты царь бы пожаловал… Что же, пусть будет по-твоему, но только береги коня и от порчи, и от конокрадов.
Он побеседовал с Ильмурзой, пожелал ему благополучия и пошел по полю, расточая направо-налево благосклонные улыбки.
В кольце плотно сомкнувшихся зрителей боролись богатыри. Главный приз — тучный баран-кускар с витыми-перевитыми рогами, перевязанными алыми ленточками, стоял тут же, около седобородого аксакала — судьи.
— Ну, чего остановились? Продолжайте, — сказал Перовский, вынул из кармана горсть серебряных монет и высыпал их в сложенные ковшиком ладони аксакала: — А это награда победителю от меня!
И аксакал, и все зрители поклонились щедрому губернатору в пояс, на разные голоса хвалили за доброту.
В толпе переговаривались, но осторожно, чтобы не обеспокоить и губернатора, и борцов.
— Наш батыр — бык, форменный бык! Он сомнет вашего хлипкого парня.
— Сам ты хлипкий! В нем жилы, как струны домбры.
— Айда, батыры, померяйтесь силенками перед генералом!..
— Осилит батыр из нашего кантона.
— Как же! Держи карман шире! Из нашего кантона вышли лучшие борцы, сэсэны, кураисты.