Северные амуры
Шрифт:
Батыр, прежде не знавший хворостей, в сырой камере-одиночке, на полуголодном тюремном рационе, в тоске по степным просторам нажил раздирающий грудь кашель, ноги, некогда сильные, как у коня, опухали, глаза, различавшие в небе на версту ввысь коршуна и сбивавшего его первой же пернатой стрелою, заволокло темной дымкой.
«Меня решили довести до умопомрачения! Терпение мое иссякло. Я обречен на медленное умирание. Следователь издевается надо мной. Задушу его на первом же допросе!.. Ну повесят, ну расстреляют, лучше уж сразу умереть, чем
И курай отобрали у вдохновенного сэсэна. Ну, казалось бы, какой вред причинит властям сладкозвучный курай? Нет, на его же глазах отняли, сломали и обломки выбросили в коридор. И петь байты, слагать новые песни не дозволяли, но тут узник не поддался — и побои, и голод, и карцер не сдавили его соловьиное горло. Доходивший от одиночества до исступления, до кошмарных видений, до бреда, Буранбай в минуту просветления лечил свою исстрадавшуюся душу песнями.
Вот и сейчас запел, сперва вполголоса, затем погромче:
Бежит-течет Авзян-река, На берегу сосна одинокая. Врагам нас не одолеть, Если братство сохраним.Надзиратель подкрался в валенках бесшумно, отодвинул волчок на двери. Буранбай подумал, что он заругается, но услышал спокойный голос и лязг ключа в замке.
— Заключенный Кутусов Буранбай, собирайся, следователь ждет.
— Зачем это? Надоело.
— Ну этого я не знаю. Выходи!.. Иначе силком потащим.
«И верно, сволокут, да еще накостыляют по шее…»
И он зашагал по коридору за конвоиром.
В канцелярии сидел сухопарый, с обширной лысиной следователь. На этот раз он выглядел в полном параде: мундир с иголочки, широкий пояс, эполеты с аксельбантами, под столом то и дело мелодично позвякивают шпоры.
«Чего это он принарядился?.. Не иначе, как явится инспекция».
— Садитесь, — и следователь кивнул на стул.
— Зачем вызывали? — устало, зло спросил Буранбай, тряся лохматой, грязной бородою.
— Здесь вопросы задаю я, а вам, арестант Кутусов, надо на них честно отвечать, — без гнева сказал следователь и, бегло взглянув на какую-то бумагу на столе, резко вскинул подбородок. — С кем вы поддерживаете связь на воле? Кто вам сообщает в тюрьму оренбургские новости?
— Какие новости? Меня и на прогулку теперь не выпускают. Взаперти!.. Заживо похоронили. Чего ко мне привязались?
— А от кого узнали, что приехал новый генерал-губернатор Перовский?
«Не родственник ли того Перовского, с которым встречался на Бородинском поле?»
— Вы же сами, господин, мне и сказали о приезде Перовского на той неделе.
— Я вас на прошлой неделе не вызывал на допрос.
— Да,
Следователь забарабанил пальцами по краю стола.
— А надзирателю говорили, что, может, при Перовском наступят более мягкие порядки?
— Это говорил, не отрицаю. И на эшафоте приговоренный к казни еще надеется на царскую милость.
«Умный!» — одобрительно подумал следователь и круто повернул:
— Письмо на башкирском языке с призывом к башкирским казакам поднять восстание посылали?
— Что за чепуха?! Ложь! — закричал Буранбай с нескрываемой радостью: выходит, что призывы к бунту не прекратились и без него, кто-то разжигает ярость народа, бросает клич к возмездию.
— А почему это вы так обрадовались? — хитренько прищурился чиновник.
— Это уж мое дело, вас, судейских, не касается.
— Правильно, но нас, Кутусов Буранбай, касаются донесения начальников кантонов, а они люди проверенные, благонадежные, сообщают, что бунты, поднятые башкирами Пермского уезда и Восьмого кантона Уфимского уезда, вспыхнули по вашим подметным письмам. Бунты…
— Не заржавел булатный меч Салавата! — с восторгом воскликнул Буранбай.
— Вот вы себя и выдали, — торжествуя, заключил следователь.
— Но поджигательных посланий не писал, и не потому, что их не сочинял, нет, ночью разбудите — скажу слово в слово, а потому, что лоскута бумаги не имел, чернил не было, да и глаза от вечного сумрака ослабели.
— И все же письма после кровавого подавления бунтов найдены. Доказано, что был создан ударный отряд из добровольцев, чтобы ночным налетом на тюрьму освободить и увезти вас в степь.
— Писем не писал, а бунтовщикам сочувствую.
— Добровольное признание облегчит вашу участь. Иначе наказание будет беспощадным!
— Проваливай ко всем шайтанам! И разговаривать с вами, господин, не хочу.
Чиновник криво усмехнулся.
— Ну повезло тебе, подстрекатель, что сегодня особенный день, а то по моему сигналу кости бы тебе переломали. Ступай в камеру и вымой там пол и нары и заодно ополосни свою басурманскую рожу.
От уборки камеры Буранбай не отказался, и когда заключенные-уголовники, то ли воришки, то ли конокрады, принесли ведра горячей воды и ветошь, с усердием принялся мыть стены, пол, окно, нары — воздух станет посвежее…
Внезапно в коридоре забегали, застучали сапогами, послышались возгласы «Смирно!», звякнули шпоры, и в дверь мерными шагами вошел молодой генерал в сюртуке до колен, с Георгиевским крестом на груди.
— Это, ваше превосходительство, бывший есаул, бывший, увы, герой Отечественной войны, Буранбай Кутусов, — глубоко вздыхая, докладывал начальник тюрьмы, — доверили ему пост старшины юрта, а он ударился в крамолу, подбивал земляков к неповиновению, к неуплате налогов, к открытому мятежу! Беглец. Скрывался в степях. И здесь ведет себя, как дикий зверь — не раз бросался в драку со следователем, с надзирателями.