Северная Аврора

Никитин Николай

– У меня был замечательный отец… Да, конечно, был, – договорила она очень тихо. – Вряд ли он жив.

Леля шла, так доверчиво и просто опираясь на его руку, будто они давно были знакомы. Драницын испытывал все возрастающую нежность к этой девушке.

Они подошли к маленькой, утонувшей в сугробах избушке. Леля остановилась.

– Вот я и дома, – сказала она.

Драницын осторожно пожал ее маленькие холодные пальцы.

– Вы попадете в полк, которым командует Бородин, – негромко сказал он. – Как будут распределены мобилизованные

коммунисты, я не знаю… Неизвестно, когда мы теперь увидимся. Я ведь буду мотаться по разным участкам фронта. Такова уж моя должность…

– Да, да, конечно, – сказала Леля, и Драницыну показалось, что голос ее прозвучал грустно.

«Что же мне сказать? – подумал он. – Не то я говорю, совсем не то!..»

Но все привычные слова куда-то исчезли, и он стоял, с растерянной улыбкой глядя на Лелю. Девушка тоже молчала.

– Теперь уж мы встретимся только в Шенкурске, – наконец сказал Драницын.

– Видимо, так, – тихо ответила Леля.

– Значит, до Шенкурска?

В оконцах избушки мелькнул огонь. Леля стиснула руку Драницына, и через мгновение ее легкая фигура растаяла в темноте.

Драницын тряхнул головой, словно освобождаясь от охватившего его оцепенения, и быстро зашагал по дороге.

«Вот дела!.. Кажется, я влюбился, – усмехаясь, сказал он себе. – Судьба, что ли?…»

Дойдя до главной улицы села, он встретил Крайнева, Касьяна Терентьева и еще нескольких коммунистов, ужинавших вместе с ним у Черепанова. Люди расходились по домам. Рано утром отряд коммунистов должен был двинуться по направлению к деревне Березник. [5] Там сосредоточивались перед штурмом все части центральной колонны.

5

Деревня по Вельско-Шенкурскому тракту

3

«В Шенкурске тихо», – гласила сводка городского коменданта капитана Роджерса, которого крестьяне называли Оджером или Отжаром.

Установление в городе этой тишины потребовало от Роджерса немалых усилий. Начиная с осени 1918 года он только и занимался тем, что вылавливал большевиков и подозреваемых в большевизме. Затем, в связи с распоряжением из Архангельска, его рвение удвоилось. Любой житель города, вплоть до старого монаха из шенкурского монастыря, выразившего недовольство бесчинствами интервентов, попадал в арестный дом и либо высылался в Архангельск, в губернскую тюрьму, либо расстреливался на месте.

Немало хлопот доставили ему рыбаки. Они то и дело вылавливали трупы людей, замученных в контрразведке и спущенных в реку. В общей сложности они выловили таким образом почти двести трупов. Роджерс приказал арестовать рыбаков и выслать их на Мудьюг.

Много неприятностей доставил ему и набор в миллеровские войска. Молодых людей пришлось разыскивать по всему городу с патрульными. Когда новобранцев загнали на монастырский

двор, из толпы раздались выкрики: «Не желаем устилать вам дорогу своими костями!.. Мы русские!.. Вон из России!.. Грабители, убийцы!»

Капитан распорядился окружить двор пулеметами, выстроил мобилизованных и объявил им:

– Через пять минут выдать бунтовщиков. В противном случае все будете уничтожены! Кто кричал?

Прошло две минуты. Новобранцы молчали.

– Кто кричал? – поглядывая на часы, повторил Роджерс.

В рядах было по-прежнему тихо.

– Осталась последняя минута! Полминуты!

Когда назначенное время истекло, Роджерс скомандовал пулеметчикам, чтобы они приготовились к открытию огня.

Это было понято новобранцами даже без знания языка.

– Кто кричал? В последний раз спрашиваю! – с угрозой сказал комендант.

Новобранцы по-прежнему молчали.

Тогда разъяренный Роджерс выхватил из толпы несколько юношей, подвернувшихся ему под руку, и расстрелял тут же, перед строем. Остальных под караулом повели в казармы.

…Рынок пустовал. Жители окрестных деревень перестали ездить в город. Под видом реквизиции интервенты грабили их как на заставах, так и в самом Шенкурске. Старые запасы леса были давно вывезены и отправлены за границу. Лесорубов и корьевщиков таскали на зимние заготовки силком.

В городе царил произвол. Часовщик Апрельский был арестован в парикмахерской за то, что сказал кому-то в очереди: «Лучше нам не видать бы таких демократов! В чем выражается их демократия?» – И, по мнению присутствовавшего при этом офицера, нахально усмехнулся.

Часовщика пытали, водили на Вагу, опускали в прорубь, требуя, чтобы он раскрыл подпольную организацию, в которой якобы состоял. Апрельский ничего не мог сказать, он цеплялся за лед, но конвоиры били его по пальцам прикладами. В конце концов его утопили.

…Однажды Роджерс, напевая веселую песенку, возвращался к себе домой из офицерского бара.

Чуть потеплело, снег светился на солнце, и Роджерс думал, что Россия – совсем не такая плохая страна… Товар, за который он не заплатил ни копейки, нашел покупателя. Комиссионер Роджерса в Архангельске, лейтенант Мэрстон, недавно сообщил, что вся партия дегтя и смолы продана на вывоз. «Надо будет позаботиться о новых запасах…»

У входа в комендатуру его остановил дежурный адъютант и доложил, что в приемной сидит Абрамов. Роджерс поморщился.

Инспектора городского училища Абрамова знал весь Шенкурск. Роджерсу несколько раз приходилось вызывать его в комендатуру по делам школы.

У Абрамова пропала шестнадцатилетняя дочь. Три недели тому назад труп ее нашли – в лесу за Спасской горой. Труп девушки был в таком состоянии, что отец опознал свою дочь только по нательному серебряному крестику. Роджерс официально заявил, что девушка убита партизанами. Надо же было что-нибудь придумать! Кто мог знать, что дело так скверно обернется!..