Северная Аврора
Шрифт:
Работал он вдохновенно.
Без этих личных впечатлений было бы мне трудно только по материалам описать Виноградова.
В 1918 году я перешел на службу в Совет Народного Хозяйства Северного района. Был секретарем сметной комиссии. Ломался старый буржуазный аппарат, и рабочая власть овладевала командными высотами на фабриках, заводах, в банках. Вспоминаются мне наши ночные заседания, мечты о первой крупной стройке – Волховской гидростанции. После них я тащился домой по занесенному сугробами, обледеневшему Невскому проспекту, пустынному, мрачному, с заколоченными магазинами, без единой электрической лампочки, и думал: «Неужели все это сбудется? Свет вспыхнет на Волхове… Ток
Я попал на берега седого Волхова, проверяя выполнение сметы. Мы увидели шалаш, в котором валялись три лопаты. Трудно было себе представить тогда, как будет выглядеть новая гидростанция. И все же, побывав на месте, сердцем поверил, что когда-нибудь увижу нашу мечту воплощенной. Так и случилось впоследствии, когда через несколько лет приехал туда уже в качестве журналиста.
В конце 1918 года я добровольно вступил в ряды Красной Армии. Из меня не получилось солдата. Помещала сильная близорукость. Я работал культработником сперва в отдельных воинских частях, затем в Политуправлении штаба Петроградского укрепленного района и демобилизовался в 1922 году, когда закончились все фронты гражданской войны.
Вспоминаю это время с благодарностью. Работая в политуправлении Петроградского укрепленного района, мне как лектору приходилось бывать в десятках частей. Это пригодилось. Ведь не зная армии, не работая в ней, я бы многого не сумел написать. Я не сделался военным, хотя и мечтал об этом. Связь с Советской Армией поддерживаю до настоящего времени, работая в военной печати.
Года за полтора до демобилизации я познакомился с А. М. Горьким, жившим тогда в Петрограде.
В Доме искусств существовала студия прозы. Не веря ни в какие студии, которые смогли бы сделать из меня писателя, я зашел туда просто потому, что надеялся увидеть Горького. И действительно с ним встретился. Я решил снова «попробовать» себя и написал рассказ. Горький его одобрил. С этого и началась моя писательская жизнь. Вскоре Горький, по настоянию В. И. Ленина, уехал за границу лечиться.
В студии воцарился эстетизм. Слово считали самоцелью искусства. Литературу понимали как «сумму приемов». Это направление уводило от жизни, могло быть губительным для подлинно реалистической литературы, мы увлекались «приемами», – я говорю о группе «Серапионовы братья», к которой принадлежал и я…
Ошибки молодости сказались в моих первых рассказах, где «приему», «орнаменту», ложно понятой «фольклорной манере» было уделено так много места, где свое внутреннее чувство, свой язык я ломал и украшал побрякушками, кудрявым стилем, вернее говоря – стилизацией.
Сложилось так, что в конце 1923 года, то есть в первый год своего литературного профессионального «бытия», я начал работать в газете «Петроградская правда», и это оказалось для меня школой жизни. Писал очерки. Некоторые из них собраны в книгах «Лирическая земля» и «С карандашом в руке». Ревнители «чистого искусства» упрекали меня и устно и в печати за этот «отход». Но теперь я вижу ясно, что именно в этой газетной, повседневной работе было мое спасение. «Лужские рассказы» 1925 года, повести «Обоянь», еще далекие от современности, по своей манере уже не имели ничего общего с моей повестью «Рвотный форт» (1922).
Говоря только о главной своей работе, мне представляется, что годы, когда мною писалась повесть из комсомольской жизни «Преступление Кирика Руденко» (1927), были значительным этапом на моем пути к реалистическому изображению жизни.
Быстро, многообразно, широко текут события жизни нашей страны. Периодические поездки, постоянное личное знакомство с людьми, простыми людьми, делающими жизнь и создающими историю, являются для писателя источником
В годы двух первых пятилеток я побывал на многих строительствах нашей страны. Большинство моих работ за этот период является результатом такого рода поездок. Основные произведения тех лет – повесть «Поговорим о звездах» и пьеса «Линия огня». В них я стремился поднять большую тему индустриализации по великому плану партии. Повесть и пьеса написаны на материале строительства гидростанций. Все, что я видел на Днепре и Волге, а в юности на Волхове, все, что пережил, как бы соединилось вместе, впечатления за ряд долгих лет наслоились друг на друга, стали мне близкими и органичными.
«Линия огня» прошла во многих театрах страны. Новую свою пьесу «Апшеронская ночь» я писал на историческую тему – борьба с интервентами за освобождение Азербайджана. Эта работа 1937 года сейчас ощущается мной как первый, своего рода ученический опыт к будущим историческим темам.
Как были написаны два моих романа – «Это было в Коканде» и «Северная Аврора»?
Сперва о «Коканде». Работа над романом длилась с 1935 года. Он был начат, затем оставлен почти на два года. Я был еще не готов к нему. Только окончив пьесу, я взялся за роман. Мысль о нем зародилась так. Начинающим литератором слыхал я рассказы М. В. Фрунзе о Средней Азии, о борьбе советских людей за освобождение Бухары от феодальной власти эмира. Дм. Фурманов, соратник Михаила Васильевича по этим походам, также делился со мной воспоминаниями, и, когда через десять лет я попал в Среднюю Азию, рассказы, слышанные в молодости, воскресли в памяти. Однако не только минувшее стало мне яснее. Прошли годы. Яснее стал виден тот огромный исторический процесс, в котором созревало и крепло братство между русским и узбекским народами. Стало понятным, каким образом произошли разительные перемены, превратившие захудалую царскую окраину в чудесный край, и каким путем Юсуп, мальчик-раб при конюшне богача Мамедова, возмужав и закалившись в обстановке боевых лет, смог сделаться комиссаром Советской Армии, а затем большим партийным работником.
Приехав в Среднюю Азию, я встречался с нужными мне людьми, слышал их рассказы, собирал книги, газеты того периода, разыскал все интересующее меня в местных архивах. Книга «Это было в Коканде» вышла в 1940 году.
Почти накануне Великой Отечественной войны часто приходили размышления, что вот писал я о среднеазиатских степях, о жизни под палящим солнцем юга и ничего не написал о том, что было близко, что видел сам, о чем много слышал и хорошо знал.
И тогда возник замысел «Северной Авроры», но мне не удалось в ту пору закрепить его даже в наброске.
Пришли большие, грозные события, они отодвинули назад все задуманное; наши мысли и чувства сосредоточились на одном – защите родины… В те дни наша литературная работа стала одним из видов оружия.
С первых дней Великой Отечественной войны я стал писать для Политуправления Ленинградского военного округа.
С сентября 1941 года был эвакуирован в город Киров. Там сотрудничал в «Кировской правде», работал в госпиталях и воинских частях. Затем нестерпимо потянуло в Москву. В мае 1942 года приехал туда и целиком отдался газетной работе. Был постоянным корреспондентом «Гудка», «Комсомольской правды», Совинформбюро. В моих статьях и очерках я стремился показать жизнь городов и сел в дни войны, заводы на периферии, заводы в Москве, лесные разработки, колхозы, железнодорожный транспорт, пограничные войска. Когда сейчас пересматриваю свои пожелтевшие от времени газетные вырезки, они представляются мне дневником тех лет.