Северина
Шрифт:
– Ваня! – крикнула она уже вслед, – Извини, я не хотела!
Но он уже ничего не слышал и, закрыв дверь, вышел на лестничную площадку. В висках стучали молотки. Он давно подозревал, что с женой что-то не ладно, но сейчас убедился в этом сам. «Хороши! – подумал он, – У соседа жена очень крутого нрава. Интересно, знает она о его похождениях или не знает? Скорее всего, не знает, иначе ему несдобровать».
Он решил отпроситься с работы. Сегодня пятница, скоро всё равно конец рабочего дня. Иван принял решение уехать на природу и всё, как следует, обмозговать. Надо начинать
С работы раньше уйти не удалось. Появились какие-то неотложные дела, которые требовалось решать именно сейчас и сегодня, причём, их к концу дня оказалось много. Завершил все дела Иван только к вечеру. А потом решил просто расслабиться. Ему сейчас было всё равно где и с кем этим заняться, лишь бы на время забыться от одолевавших его мыслей.
На вокзале сразу нашлись желающие разделить с ним трапезу. Два мужика неопределённого возраста в потёртой и видавшей виды одежде стояли за столиком, тянули пиво. К ним он и пристроился.
– К вам можно?
– Присоединяйся, мил человек, – ответил тот, что был в кепке и уже навеселе.
– Я не один, – сказал Иван, доставая из-за пазухи бутылку водки.
– Тем более присоединяйся, мы хорошему человеку всегда рады. Вот ждём автобуса, решили по пиву ударить, дорога длинная, – проговорил скороговоркой тот же мужик.
– Я тоже жду автобуса.
– Вот вместе ждать и будем, – вступил в разговор коренастый мужик с лицом, которым по его виду, пахали землю. Оно выглядело помятым, опухшим и в ссадинах. На голове торчали жидкие слежавшиеся волосы.
– Вы, мужики, простите, но мне надо расслабиться, что-то тоскливо на душе.
– Правильно, если тоскливо, надо отвлечься, – сказал коренастый, – Жора, – он протянул руку.
– А я Алексей, – сказал в кепке.
– Иван, – коротко ответил Иван.
Он разлил по стаканам всем водку, они, молча, не чокаясь, выпили. Потом выпили водку с пивом, а потом коренастый сходил, принёс ещё.
– Мне тоже тоскливо, – сказал он, – Сколько живу, а не разбогател.
– Где ты видел, чтобы простые мужики были богатыми? – спросил Алексей.
– Богаты те, кто близко сидят к деньгам, – сказал Иван, – На них и мёртвые души работают, и мы грешные. Ещё ни разу я не встречал, чтобы за работу заплатили много. Всё стараются урезать и отнять.
– А ты как хотел? Если у нас не отнять, им, – Жора махнул куда-то в сторону, – ничего не останется. А с кого налоги брать? Штрафы? Всё с нас грешных! Надо, чтобы обороноспособность страны была на высшем уровне. За наш же счёт государство держит сотни домов для умалишённых, слаборазвитых и прочих.
– С доходов мы платим подоходный
– Мы-то платим, а всё ли платят толстосумы? Мне кажется, что, чем больше человек получает, тем меньше старается заплатить государству – это было всегда так, – заключил Алексей.
Жора в этот диалог не вступал. Ему было ровным счётом наплевать и на доходы, и на подоходный налог и на своё окружение: у него болела голова. Боль закралась в голову нудная, постоянная, мучительная. От водки, которой он хотел вылечить свою голову, она ещё больше болела. Боль только на время притуплялась после очередного приёма во внутрь. Он смотрел на своих собеседников, но витал от них где-то далеко, занятый мысленно своей головой.
Около ног вертелась куршивая собачонка, выпрашивая всем своим видом себе подачку. Она то садилась, внимательно рассматривая всех по очереди, то обегала вокруг ног, то пересекала подстольное пространство по диагонали и снова садилась. Иногда ей что-то и доставалось. Мужчины бросали ей всё без разбору: корочку хлеба, огрызок помидора, чешуйку от лука. Иногда, конечно, расщедрившись, угощали и маленьким кусочком сала, которое лежало самым вкусным деликатесом на их столе. Иван щедро выложил припасы, приготовленные для своей поездки.
Вокруг текла обыкновенная вокзальная жизнь с её собственными законами и порядком. Люди приезжали, уезжали, таскали свои вещи, куда-то спешили; плакали дети; кто-то, наоборот громко хохотал, реагируя, очевидно, на какую-то шутку; иногда проходили мимо милиционеры, что-то высматривая среди пассажиров; объявляли посадки на очередной рейс. Всё это двигалось, шумело, скрипело, скрежетало, шипело, шуршало, образуя вокруг своеобразный мир. Только маленький столик с тремя, забывшими о времени мужчинами, стоял, как центр вселенной.
Застолье со случайными знакомыми затянулось. Выехал Иван только ночью.
Автобус довёз его до развилки с грунтовой дорогой, а дальше он пошёл пешком в густом тумане, который окутал все окрестности. Тропа вела к заимке, поэтому он свернул раньше и пошёл вокруг озера. На берегу Иван и наткнулся на женский халат. Не сообразив сразу, что здесь может быть человек, он попытался его поднять, но потом, услышал плеск со стороны озера. Жуков положил осторожно халат на место и пошёл своей дорогой вокруг озера на своё прикормленное место.
Его немного развезло, пошатывало, но ориентировку Жуков не потерял. Просто хмель ещё не начал выветриваться. Кое-как добравшись до шалаша, он улёгся на своё ложе и сразу уснул. Ни ночная прохлада, ни отдельные заблудившиеся комары его не донимали. Он ничего не чувствовал, как и задумал накануне, отключившись ото всего.
Проснулся, когда солнце стояло высоко. Тумана, который навалился ночью, не виднелось. По всему телу пробегала дрожь. Хотелось есть, точнее, не столько есть, сколько пить. Кое-какие припасы он купил в ларьке на вокзале, но половина оказалась съедена, ушла на закуску. Хотелось свежей ухи, но голыми руками рыбу не наловить. Он принял решение, идти на поклон к деду, у которого в хозяйстве имелось всё.