Север&юг
Шрифт:
— А блины съедобные? — спросила с сомнением.
— Обижаешь! — фыркнул и встал из-за стола, через секунду оказавшись рядом, с блином в руке. Скрутил его трубочкой и ухмыльнулся: — Открой ротик.
Бум. Бум. Бум.
Сердце с силой долбит в висках, в ушах, в груди, не до еды уже как-то. Сосредоточиваю всё внимание на блине, но взгляд устремляется от его пальцев к кисти, по руке, к бицепсу, перескакивает через ткань к обнажённой шее с пульсирующей веной, мочке уха, скуле, губам.
Закрываю глаза,
Чувствую на губах осторожный поцелуй.
— Мозги от тебя уезжают… — бормочет, уткнувшись носом в мою щёку, шумно втягивает воздух. — Диабет заработаю от одного только запаха. Так бывает вообще?..
— Вряд ли, — отвечаю через силу и делаю шаг назад, — а от сгущёнки — вполне. Открывай, без разницы чем.
— Минутку… — шепчет тихо, кладёт блин на стол, вытирает руку о полотенце и обнимает меня за спину, прижимая к себе. — Как же кайфово, Май… скажи, что тебе тоже. Скажи, что это не только в моей голове.
— Это — биология, — отвечаю совсем не то, что хотела, и он тут же отстраняется, хмурясь.
— Чего?
— Биология, — повторяю через силу, с трудом выдерживая его взгляд.
— Понял, железная леди, — кривится в ответ и убирает руки, — прости, что я тут со своими соплями.
«Дура…» — тянет мерзким голоском внутренний голос, чайник на плите начинает закипать, посвистывая, а Дима отворачивается к столу, где стоит банка, берёт первый попавшийся нож и с видом маньяка двумя точными ударами проделывает отверстия в крышке.
— Садитесь жрать, пожалуйста, — говорит язвительно, бахая банку на стол.
Забирает со стола ноутбук и выходит с кухни.
Атас… умудрились поругаться даже не будучи в отношениях.
Наливаю чай, сажусь за стол и заталкиваю в себя три блина, прежде чем слышу трель мобильного из спальни.
— Брагин, — говорит Третьяков громко. — Поедешь?
Конечно, блин, поеду! Дофамин, помимо всего прочего, пробуждает любопытство. А его во мне более, чем достаточно. Он у меня скоро из ушей сочиться начнёт.
Третьяков злится. Желваки на скулах ходуном ходят, сурово хмурится и, в целом, выглядит враждебно. Выходит, не дожидаясь меня, громко хлопнув входной дверью.
Брагин злится. Поджидает меня у подъезда, руки скрестил под грудью, смотрит исподлобья, ворчит, когда я выхожу:
— Шустрее, Майя.
Выдавливаю из себя улыбку и он тут же меняется в лице. Бросает гневный взгляд на Третьякова, прохлаждающегося у «Хонды», подходит в два шага и спрашивает тихо:
— Всё в порядке?
— Он вёл себя примерно, — отвечаю на незаданный вопрос.
Криминалист заметно расслабляется и вновь ворчит:
— В машину, пока и я к тебе не переехал.
Двадцать пять минут от моего дома и мы на месте, идём друг за другом редким пролеском, во главе с Третьяковым.
— Тут, — говорит
Брагин с чемоданчиком. Ставит его на землю и начинает водит носом, точно ищейка. А я замираю, следя за ним и стараясь не моргать, чтобы не упустить момент, когда он почует след. Глядя на него, в этом не было ни малейшего сомнения, но я глубоко заблуждалась. Старый лис ни черта не искал.
— Ты же не думаешь, в самом деле, — сказал спустя минут десять, обращаясь к Третьякову, — что я смогу найти хоть что-то, спустя неделю проливных дождей, нашествия погон и ещё неделю сверху?
— Даже не мечтаю, — процедил в ответ.
— Как ты думаешь, зачем мы тут? — продолжил задавать странные вопросы, но странными, судя по всему, они казались только мне: Третьяков стиснул зубы и смотрел на криминалиста волком, но непонимающе во взгляде не читалось.
— Без понятия, — всё же ответил, на что Брагин только хмыкнул и кивнул мне:
— Пошли, Майя. Пусть этот деятель продолжает мутить воду в одиночку.
— Что? — опешила, приоткрыв рот. — Почему?
— Ну, как… — Брагин ухмыльнулся и спросил у Третьякова иронично: — Сам расскажешь или я?
— Я его не убивал, — прорычал Третьяков.
— Допустим, — кивнул Брагин, — но сглупить, всё же, успел. Вопрос в том, на сколько сильно?
— Максимально.
— О чём вы?! — взвизгнула, не выдержав, а они оба поморщились. Да знаю, знаю… когда психую, мой голос становится больше похожим на ультразвук.
— А ты посмотри в эти частные глазки и подумай, — Брагин явно насмехался, пытаясь вывести Третьякова из равновесия, тот держался из последних сил и смотрел в сторону, а я начала быстро перебирать в голове последние события. — Ничего странным не показалось? — тут же начал подсказывать Глеб Борисович, присев на свой чемоданчик и давая понять, что совершенно никуда не торопится. — Например, почему он в розыске?
— Потому что сбежал после обыска, — ответила осторожно.
— А почему вообще взяли постановление? Не торопись, подумай.
— К чему этот цирк?! — вспылил Третьяков.
— Закрой рот и не мешай! — рявкнул Брагин так, что я дёрнулась. — Ты уже сделал всё, что мог!
— Да пошёл ты… — бросил Третьяков и двинулся к дороге.
Я метнулась в его сторону, но Брагин осадил меня сурово:
— Пусть идёт. Подумает и вернётся.
— Я не понимаю, — призналась покаянно и осталась на месте, косясь на удаляющегося Третьякова.
— Каким бы говнюком он ни был, он, в первую очередь, опер. Вообще, должен заметить, опера на моём веку попадались все те ещё… но речь не о том. А о том, что клочка бумаги с его адресом вкупе со сбитыми костяшками явно недостаточно для того, чтобы вломиться к нему с постановлением.