Сети
Шрифт:
– Не знаю, зачем я тебе помогаю, – сказала Холли, вытаскивая из шкафа очередную обувную коробку. – Хотя ты не такой плохой мальчик, Морис.
– От кого ты это слышала?
– От маленькой птички. Кстати, о птичках – тебе надо побольше есть.
– Дело в пруде. Слишком тяжелый физический труд.
– Ты же не сможешь навечно там спрятаться.
Он швырнул в угол коробку, где та и осталась лежать. Никогда не имел никакого понятия, сколько у Шейлы туфель, потому что она заняла этот
– Долго ты намерена оставаться в городе-призраке? – спросил он.
– Не знаю. Он мне сейчас больше нравится. Проспав пожар, до сих пор не верю, что он был в самом деле. Теперь, когда все разъехались, стало гораздо тише. Теперь у меня загородный дом возле руин.
– Мы – туристы в Колизее.
– Предпочитаю считать нас жестокими римлянами. Что дальше собираешься делать, мэр?
– По правде сказать, не знаю.
– Ну, я за тебя проголосую. Тем временем ты всегда можешь снова жениться, завести целую школу рыбок. У каждого малька будут две матери – одна внизу, другая наверху. Шейла, может быть, приревнует. Кроме того, кому ты нужен?
– Ты рассуждаешь, как Альберт. Он решил, будто я испугался, что у меня никогда уж не будет детей, о чем якобы прежде всего говорил тот портрет.
Холли пожала плечами и потянулась к полке.
– Эй! Что это там за шляпами? Какая-то большая коробка, шкатулка…
Она сбросила на постель шляпы. Они вместе с Moрисом сняли коробку, поставили на пол.
– Может, мне лучше уйти, – сказала она.
– Нет, останься. Все наши тайны тебе известны.
– Кроме одной. Она мне никогда не признавалась, что больна, пока я не увидела собственными глазами.
– Мне тоже никогда не признавалась. Не могла, не признавшись в том прежде самой себе.
Замок ларца открылся с немалым трудом. Морис откинул крышку.
– Да ведь она их терпеть не могла, – сказала Холли.
Морис вытащил из ларца куклу. Дотронувшись до ее волос, он дотронулся до волос Шейлы. Когда он был молод, Шейла причесывала кукольные волосы, и теперь он опять стал Морисом, держа в руках куклу своей умершей жены.
– Еще одна пленница, – сказал он.
– Вода тоже тюрьма своего рода. Ты должен придумать, как из нее выйти.
Он подержал куклу еще минуту, потом бросил.
– В задницу эволюцию. Пойду поплаваю.
– Давай, – сказала Холли, укладывая куклу в коробку с игрушками.
Морис подошел к краю трамплина. Солнце образовало над водной поверхностью плоскость света. Он нырнул в глубокий конец, в глубь своего сознания. Задохнулся. На миг пожелал сдаться, нырнуть, утонуть. Чары, как всегда, зачаровывали.
Морис плыл так, словно вода его опьяняла. Плыл, надеясь отыскать
Сотвори новых призраков. Займись чревовещанием.
Под водой ему стало лучше. Он воображал в тишине следующую жизнь, которую, по его убеждению, заслужила Шейла. Если нельзя соединиться с ней там, то он сделает это здесь, обладая изяществом, ловкостью, недоступными ему на земле.
Первая стадия эволюции: сбросить кожу, уменьшиться клетка за клеткой.
Птицы согласно зачирикали:
– Держись поглубже, мистер. Спляши под апо-калипсо. [48]48
Калипсо– карнавальная песня – баллада с характерным синкопическим ритмом, уподобленная здесь Апокалипсису.
Он смотрел, как преломляется в воде солнечный свет. Что особенно ярко запомнилось в жизни? Он стоит над унитазом и писает. Проводит семейную жизнь в одиночестве.
Да, держись в глубине. Погружайся. Уйди из кислородного мира. Уйди от человечества с его воздухом, светом, капитанскими фуражками. В крайнем случае, всех перестреляй.
Что он увидит, вынырнув на поверхность? Десятки лет плавает в глубине, не видя солнечного света. Он ленив, а любовь – это труд.
Ну, давай. Решись и сделай.
Рыбы чувствуют единство с морем. Зачем они вообще из него вышли?
Подстегни эволюцию, счисть чешую, снова расправь кости в человеческий скелет.
Он не лишился рассудка – рассудок лишился его.
Перестать меня разглядывать. Яне стану за то – бой гоняться. Знаю, ты хочешь остаться один. По-моему, ты всем недоволен. Чертовски одинокий. Ты все тот же мальчишка у больничной койки мате – pu, писающий в штанишки. Пора тебе восстать из бездны. Давай выпей. Ты знаешь, что можно.
– Нет, – сказал он, пустив изо рта пузыри.
Холли права. Он устал от фокусов, которые проделывал со своей жизнью, от исковерканных образов, всплывающих в воображении, от невидимых сил, которые швыряют его вверх и вниз в своих потоках.
Морис что-то увидел вверху. Если Шейла смотрит, то без всякой ревности наблюдает с созвездия, которого не видно под солнцем. И стал вызывающе подниматься.
Холли стащила с себя сетчатые чулки. Рванулась к воде, а Морис к небу, в которое воспарил.