Сети на ловца
Шрифт:
— А где собака? — спросил Павел, рассматривая дорожку.
— Там, недалеко от крыльца, — сказал участковый. — Этот парень, видать, был не промах. Укокошить такую овчарку! Лютый был зверь, кидался, как тигр.
Очевидно, Павел тем же умозрительным путем, что и я, пришел к мысли о собаке, потому что дорожка ничего не могла подсказать ему, никаких отпечатков лап на ней не было, зато песок сохранил иные следы. Даже дилетант мог с полной уверенностью сказать, что
Эксперт остановился, чтобы сфотографировать отпечатки и снять слепки. Сковороденко помогал ему. Он не терял своей украинской невозмутимости.
— Рифленая подошва — у почтальона, — пояснил участковый.
— А что за женщина?
— Не знаю. Она дошла до середины дорожки и повернула назад.
Я был рад этой минутной задержке у калитки, потому что, откровенно говоря, побаивался ступить на порог дачи, где ожидало меня непонятное и страшное. Но Павел решительно направился к дому, намереваясь начать следствие с главного.
Желтая песчаная дорожка, которую мы старательно обошли, вела к высокому крыльцу. Дом, рубленный из толстых лиственничных бревен, казался запущенным, кое-где сруб порос зелеными пятнами мха, на крыше рыжими лужицами лежала ржавчина. На участке росло несколько сосен, но большая часть земли была занята под яблони, тощие карликовые яблони, которые мужественно превозмогали сибирские холода. К дому с торцовой глухой стороны был пристроен приземистый гараж; оттуда долетал запах бензина.
Вид участка и дома наводил на мысль о холостяцком образе жизни хозяина.
Эксперт стал осматривать замки на входной двери, а мы осторожно вошли в дом. Повинуясь безотчетному тревожному чувству — так манит и пугает пропасть, — я приоткрыл дверь, ведущую в кухню, словно бы зная, что именно там произошло несчастье.
На полу, неловко подвернув ногу, изогнувшись в напряженной позе, как бы намереваясь дотянуться до чего-то, что стало теперь невидимым, исчезло с глаз, лежал человек, для которого чужой дом стал склепом. Машинально я успел отметить, что он был худ, очень мал ростом, рыжеволос, что на нем был просторный, с чужого плеча пиджак, и тут мой взгляд остановился на лице мертвого. До сих пор я видел смерть лишь в ее благообразном и умиротворенном облике, который она принимает в день похорон.
Я оцепенел. Странным, неожиданным диссонансом ворвались в сознание невесть откуда взявшиеся, давным-давно прочитанные и забытые строки Уитмена: «Ты, милая и ласковая смерть, струясь вкруг мира, ясная, приходишь…»
Неестественно расширенные, нечеловеческие глаза немо и в упор глядели на меня, это был холодный, невыразимо холодный, идущий из ничего, из пустоты взгляд смерти. Он проходил сквозь меня. Он был материализованным страданием, остекленевшим ужасом. Я забыл о том, что передо мной преступник, сам вызвавший этот страшный финал.
— Сядь, пожалуйста, — мягко сказал Павел и подтолкнул меня к стулу, стоявшему в коридоре. — Это зрелище не для людей с воображением.
Я послушно сел рядом с каким-то нахохлившимся человеком, и, пока полностью не пришел в себя, все дальнейшее ложилось лишь поверхностным отпечатком на сознание, не проникая вглубь. По коридору проходили люди в стандартных серых плащах, в кухне щелкал замком своего саквояжика медэксперт, кто-то монотонно диктовал стенографисту-сержанту описание дома, шепотом переговаривались в гостиной понятые; как ни странно, впоследствии оказалось, что моя память зафиксировала все события, как магнитная пленка. Так бывает во время киносеанса, когда задумываешься и перестаешь воспринимать то, что показывает экран, но потом, спустя час или два, обнаруживаешь с удивлением, что мозг в соответствии
Так, из сказанного доктором мне особенно запомнились три слова: «Типичная тканевая аноксемия». Кто-то спросил доктора о значении этих слов, и доктор ответил, что аноксемия, или удушье, в данном случае, несомненно, вызвана воздействием синильной кислоты — яда, который, будучи принят даже в небольшом количестве, вызывает почти мгновенную смерть.
— Аш-це-эн, бесцветная жидкость с легким запахом миндаля.
«Вот как! Та самая классическая синильная кислота, — подумал я. — Обязательная принадлежность детективных повестей и фильмов».
— В каких дозах она смертельна? — спросил кто-то.
— Шестьдесят миллиграммов. Думаю, он принял по меньшей мере десятикратную дозу.
Павел, сняв со стены старую собачью плетку, задумчиво рассматривал ее. Потом его внимание привлекла сдвинутая на сторону картина, висевшая на уровне его головы. Он провел пальцем по раме, посмотрел на след, оставленный в пыли, и, встав на табуретку, взглянул на верхнюю раму.
— Вы хотите сказать, что бутылка с синильной кислотой хранилась в холодильнике?
Это с недоумением спрашивал доктор.
— Нет, такого я не допускаю, — ответил Павел. — Думаю, что…
— Шкаф с одеждой взломан! — перебил его усатый лейтенант.
— Разумеется, взломан. Иначе как объяснить, что на мертвом костюм, принадлежащий Шавейкину?
— Почему вы думаете, что Шавейкину?
— Посмотрите — в кармане жировка на имя хозяина дачи.
В доме зажгли электричество, разом вспыхнули лампы, необычайно яркие: голубоватый свет стоватток заливал даже коридор — похоже было, что хозяин дачи не был сторонником экономии электроэнергии. Слева через дверной проем я видел угол кухни, стол, на котором сверкали консервные банки и бутылки, справа, в глубине коридора, словно бы часть сцены, если на псе глядеть из-за кулис, открывалась увешанная коврами гостиная. Там у платяного шкафа с открытой дверцей возился эксперт: он наклеивал на полированную дверцу какие-то листочки бумаги и тут же отдирал их — фиксировал отпечатки пальцев. Судя по спокойствию, автоматизму, с каким действовали сотрудники угрозыска, планомерный осмотр не давал экстраординарных результатов. Павел соскочил с табуретки, поморщился:
— Сержант Сабареев, свяжитесь с центральной. Отыскали они этого Шавейкина или нет? Мне бы не хотелось продолжать осмотр без хозяина дачи.
Все время, пока оперативники и понятые были заняты ритуалом осмотра, почтальон Савицкий, сидевший рядом со мной и, очевидно, так же как и я, ошеломленный событиями, тяжело сопел, уткнувшись в воротник, и только изредка бессвязно бормотал: «Вот оно как, значит…», «Беда ходит по свету…», «Надо же, однако…»
Это был немолодой, грузный мужчина с дыханием астматика — внешность его как-то не вязалась с обычным представлением о человеке, профессия которого требует быстрых ног и легкого сложения. Но, может быть, в этих дачных местах с неспешным, праздничным тоном жизни не нуждались в марафонцах. Я попытался было заговорить с соседом, но почтальон, повернув ко мне багровое лицо, прогудел нервным баском «лимпо-по, лимпо-по», и я осекся: гражданин Савицкий, взявший на себя тяжкую роль первого вестника несчастья, был явно взбудоражен.