Сетевые публикации

Кантор Максим Карлович

Этот музей существовал ровно 14 лет — гигантскую коллекцию собрали из нескольких собраний, разделенных Берлинской стеной, выстроили небывалый по красоте и удобству музей в центре. Этот музей — лучший музей в Европе. Лувр, Прадо и Эрмитаж — не музеи, это пышные тяжелые дворцы, отданные под экспозицию, сочетающие с картинами и скульптурами утварь и декорацию залов. Национальная Галерея Лондона — прямой аналог Берлинской Гемальде галлери была также построена под музей национальных сокровищ, и может конкурировать как музей с Берлинским. Правда, Берлинский музей имеет преимущество новейшей архитектуры

и собрание, думаю, значительнее.

Десятки Рембрандтов, десятки Дюреров, и по списку: Кранах, Брейгель, Ван дер Вейден, Ван Эйк, Босх, Мемлинг, Ван дер Гус, Рейсдаль, Остаде, Вермеер, Гольбейн, Хальс, Эль Греко, Тициан, Гоббема, Ватто, Шарден, Пуссен — это музей величайший.

И возник он после войны и после объединения двух Германий — в самом центре города, из которого шли приказы уничтожения людей.

А теперь этот музей закрывают, картины переводят в запасники на десятки лет — снова, как и прежде, как и во время войны.

Происходит это потому, что два богача, коллекционеры современного искусства — прежде всего коллекционеры Йозефа Бойса — отдали огромные собрания своему прусскому городу и потребовали для своих даров помещения и перманентной выставки.

И город Бисмарка не замедлил с решением. Прусский дух не замедлил явить радикальность. Отдадим лучшее — бросим принцессу дракону.

Выкинуть старье в подвалы — и поместить новое, радикальное, авангардное, пионерское — вместо Рембрандтов и Вермееров. Теперь в этих залах будут инсталляции!

И произносится: «Мы ведь за новое, пионерское, не дадим авангардному пылится! Пусть главным в городе станет прорывное и радикальное». Берлин желает быть авангардной столицей в авангардном мире.

И на первый взгляд кажется, что данная акция противоположна акции с «Дегенеративным искусством».

Ведь поддерживают неформальное, авангардное!

Нет, происходит ровно то же самое.

Только хуже.

Тогда, в 37-м году на смену упадническому так называемому абстрактному гуманизму шел бодрый новый прусский дух, радикальное творчество нового времени.

Так происходит и сегодня.

Фашизм это, прежде всего, нео-язычество.

Фашизм — это культ власти и силы.

Фашизм всегда начинается с отрицания Рембрандта.

Фашисты мнят себя наследниками великих эпох — но наследуют они лишь одному язычеству.

Фашизм начинается с того, что один сегмент культуры — и это всегда властное язычество — провозглашают прогрессивным по отношению ко всей культуре в целом.

Фашизм начинается с того, что ради понятия «прогресс» выбрасывают из музеев шедевры прежнего времени — прежде всего, гуманистические и христианские картины.

Фашизм начинается с того, что прогресс делается агрессивен.

Абсолютно неважно, в какой форме этот самый НОВЫЙ ДУХ ВРЕМЕНИ отольется сегодня — важно лишь то, что классическая гуманистическая культура, культура «не радикальная», культура христианская — будет в который раз сметена языческими тотемами.

Музей в Берлине был невероятен прежде всего тем, что это великий музей христианского искусства — и его построили в сердце Пруссии, в том самом Берлине.

А теперь пруссаки музей закрывают.

Именно тогда закрывают, когда весь мир поворачивается к фашизму, — видите вы это

или нет.

А если вам нужен символ, так вот он: Йозеф Бойс, чьи инсталляции будут отныне выставлены вместо картин Рембрандта, был самым натуральным фашистом и летал над Белоруссией.

Вот такой «акцией» завершилась Берлинская весна.

Дополнение в Facebook

Справка: Несколько читателей возмутились моим сообщением о том, что Картинную Галерею в Берлине (Гемельдегелери) закрывают и открывают музей современного искусства с инсталляциями Бойса.

Так, читательница Бубнов пишет «что не надо верить МК ни в чем», а другая дама (забыл, увы, фамилию) сообщает, что все «передернуто».

Сообщаю, что не «передернуто», увы, — ничего.

Богач по фамилии Маркс, коллекционер Йозефа Бойса, действительно передал Берлину свою коллекцию с условием ее непременного показа в лучшем месте — и совместными усилиями выбрали вот это место — Картинную Галерею классики.

Сообщаю также, что процесс, описанный мной — общего характера.

В это же самое время идет борьба за спасение Бодлеановской библиотеки в университете Оксфорда — старейшей сокровищницы. Дело в том, что сверхбогатый донатор Мартенс основал в Оксфорде «институт 21 века» — аналогичных институций много, это вечный дискурс ни о чем, но денег он дал немерено и свое имя прославил на бронзовых табличках. И вот здание, которое было хранилищем античных книг, отдано под институт «современного дискурса» — это было условием богатого донатора, он захотел именно здесь. Это часть Бодлеановской библиотеки, не главный корпус, но очень большая часть — так что, приходится хранение перемещать в главный корпус и менять зал, и менять здание, ужимать пространство. Это общий процесс: деньги и самодовольное желание отметиться в современной культуре — отвергают прочую культуру.

Шанс прославиться, совершив что либо по ведомству культуры, — у Мартенса был невелик. Но вот закрыть часть Бодлеанской библиотеки, или объявить Бойса равновеликим Рембранту по значению — вот это он может. И решающую роль здесь играют деньги. Они думают купить себе бессмертие. Надолго не купят — но десяток лет испоганят.

Это РОВНО ТОТ ЖЕ ПРОЦЕСС что и открытие галереи Шилова в Москве — или музея Глазунова напротив Пушкинского.

И тот, кто этого не понимает, — не понимает очень многого.

Между Бойсом и Глазуновым разница вообще исчезающе мала — оба националисты, оба создают плакатное искусство.

Донатор инсталляций Бойса в Берлине — хочет поместить их именно в Картинной Галерее классики. Донатор «Института 21 века» — хочет разместиться именно в античной библиотеке. Хотя и у того и у другого — есть деньги на отдельное здание. Но если их собрания будут существовать отдельно, тогда их могут и не заметить.

Надо сказать (это говорю тем читательницам, которые могут предположить, что я пристрастен к судьбе музейной коллекции), что моего персонального интереса тут нет: моя большая гравюра «Встающий» находится в собрании Гемельдегелери, а в собрании Маркса находится холст Любовники (который не люблю). Впрочем, правда и то, что терпеть не могу инсталляции как таковые — ну, некоторые не любят, когда ножом по стеклу или тараканов. Бывает.