Сеть для Миродержцев
Шрифт:
Оплеухой.
И я, доморощенный вибхишака [7] , возомнив себя потрясателем сердец, без спросу полез на подмостки? Не доучив роли, собравшись импровизировать без смысла и понимания, даже не потрудившись натянуть подходящую случаю личину? Дурак, чего я, собственно, ждал?! Что толпа ракшасов, ошалев от безделья и собственной отваги, кинется на шею Индре, умнику и красавцу, растечется слюнями и мигом выложит все сокровенные тайны братца Вишну?
Словоблуд говорил, что я взрослею… Ты ошибся, наивный мудрец, мой родовой жрец-наставник,
7
Вибхишака — актер-паяц.
Молнии мечут, не достигнув зрелости, ибо иначе предчувствие последствий сделает громовую ваджру бессильней детской погремушки.
Говорят, искусство театра было создано на небесах (кем?) в качестве Пятой Веды, Нового Откровения, доступного даже низшим сословиям. Но актеры возгордились, самонадеянно став высмеивать брахманов, и проклятие последних обрекло лицедеев на вечное презрение общества.
Кощунственная мысль перуном ударяет в мозг: мы, боги-суры, Локапалы-Миродержцы, со всеми нашими громами и Преисподней — как же мы мелки на подмостках Трехмирья в сравнении с тем же Гангеей Грозным! Мы притворяемся, когда он колеблется, мы лицемерим, когда он страдает, мы паясничаем, когда он рвет судьбу в клочья, мы задергиваем занавес и уходим пить сому, а он остается лежать на пустой сцене.
Навзничь.
И если даже завтра Грозного вновь выпустят на подмостки в новой роли, вынудив забыть вчерашнюю жизнь, как ночной кошмар, он снова ринется жить взахлеб, самозабвенно, исходя настоящим криком и настоящей кровью, в то время как могущественные Локапалы станут перемигиваться тайком и трясти золоченой мишурой в ожидании перерыва.
Мы смотрим — они живут.
Божественные бирюльки — и смертная правда.
Молния из земли в небо.
Клянусь Судным Днем! Мы похожи не более, чем эта мерзкая потасовка походит на Великую Битву, бойню, что завалила Курукшетру дымящимися останками… и если души убитых не являются в наши рай-геенны, то, может быть, дело не в заговоре и сотрясении основ?
Может быть, их просто переманили в другую труппу? И братец Вишну был прозорливей многих, делая ставку на империю смертных!
Черный Баламут, спой мне "Песнь Господа" — я хочу разучиться думать, сомневаться, я хочу стать прежним Индрой, каким я был до рассвета, когда научился моргать!
— Пр-рекратить!
И все стихло.
Только звон в ушах, и пыль медленно оседает на истерзанную землю.
Со стороны дальних ворот к месту несостоявшейся трапезы приближался тот, кого я не мог не узнать, тем более что только у одного существа во всем Трехмирье всклокоченная голова сидела на безбрежной равнине плеч, изрядно сместившись влево.
Но надо было лишиться ума, чтобы назвать это существо калекой.
Я откачнулся от ограды и почувствовал, как чуждые мысли умирают во мне, а дыхание исподволь наполняется грозой.
И косматая туча накидкой окутала Индру, МироДержца Востока.
Впервые Брахма-Созидатель медлил, не спеша обменять дар на плоды чужой аскезы. Чудовищное количестве Жара-тапаса копилось в одном месте,
Оставалась последняя голова — и шаг до катастрофы.
Бывший Десятиглавец потребовал дар неуязвимости от богов и демонов. После чего двинул войска на Локапал и не угомонился, пока не обошел всю Свастику. Кубера-Богач, Петлерукий Яма и я оказались самыми глупыми — мы полезли сражаться. Никто из нас тогда еще не понимал: убей Десятиглавца мой перун или Молот Подземного Мира — дар Брахмы окажется ложным, и Трехмирье вывернется наизнанку, пытаясь соответствовать новому Закону.
Небо станет землей, Индра — червем, бывшее — небывшим, и ни о чем нельзя будет сказать:
"Это так, и только так!"
К счастью, нас вовремя остановили, и пыль темницы скрипела у меня на зубах, когда гордый собой Десятиглавец выпускал меня на свободу.
Посольство Словоблуда умилило ракшаса, а хмель победы и многочисленные дары сделали покладистым.
Вскоре неуязвимый ракшас, пресытясъ Локапалами, рискнул разгневать Шиву, и Разрушитель придавил руки дерзкого горой Кайласой.
К неуязвимости это не имело никакого отношения, дар Брахмы пребывал в целости и сохранности, а царя ракшасов с тех пор стали называть Ревуном.
На благородном языке — Раваной.
— Ты? — спросил Равана, и низкий лоб ракшаса пошел складками. Я молчал и смотрел в крохотные налитые кровью глазки. Видя такую тоску, какую не мог представить даже в страшном сне.
— Ладно, — сам себе кивнул бывший Десятиглавец. — Ладно…
И повернулся к растерзанной охране.
— Живо все убрать, мерзавцы! Я кому сказал?! И жрать молоко с булками, прославляя каждый кусок и каждый глоток! Ясно?! А ты, Гаруда… а тебе должно быть стыдно! Понял?
И я остолбенел на месте, потому что Гаруда понял.
ГЛАВА II
ИСПОВЕДЬ УБИТОГО УБИЙЦЫ
— Завтрак подан, о мои владыки! — радостно возвестил повар, еще не вполне пришедший в себя после бунта райских демонов.
И на круглом столе из темного самшита, накрытом для нас в трапезном павильоне, начали одно за другим появляться разнообразные блюда: змеиное филе в остром соусе (явно для Гаруды), змеи запеченные, змеи фаршированные (для него же!), змеи в маринаде и в финиковой подливе (угадайте, для кого!), жареная козлятина, вкусно пахнущая дымком (я несколько оживился), фазаны с бамбуковыми ростками, приправы и салаты, фрукты…
Да, разумеется, как любой сур и уж тем более как любой Локапала, я могу не есть.
Совсем.
Но есть мне нравится больше.
Равана с тоской смотрел на все это изобилие, мрачнея грозовой тучей. Его несимметрично расположенная голова сиротливо возвышалась над плечами, как гopa в конце равнины, волосатые ручищи никак не могли найти себе места, и левое веко нервно подрагивало от смущения.
Скажи мне кто другой, что Ревун-Десятиглавец способен смутиться, в жизни бы не поверил!