Сестры
Шрифт:
И сейчас же, быстро, он заставил явиться другое лицо Лидии, в миг предельного отчаянья, когда она, уязвленная ревностью, выбегала раздетая на снежный двор и бросалась ничком на крыльцо, наземь, и кровь текла из ее разбитой головы. Он опять поднял ее на руки, понес домой; на него смотрят два безумных недоверчивых глаза, вдруг сделавшиеся словно двумя громадными зрачками. Она вся – как затравленный зверок, а в его душе – ничего, кроме ненасытной жалости к любимой, кроме нежной жажды дать ей счастье без меры и самому растаять в нем, как в лучах солнца.
Но пусть это будет не Лидия, – пусть в его руках дрожит
Они опять близки. Опять возникает мука сладострастия. Она растет, она доходит до предела, она переходить в ярость и злобу. И вот оба они вдруг с отвращением отталкиваются друг от друга. Словно очнувшись, они озираются с ужасом, и каждому из них нестерпимо быть вдвоем. Один в другом узнает своего вечного, исконного врага. Все обидные слова, все оскорбительные упреки, какие только может подсказать ненависть, приходят им на уста. Им стыдно своей наготы. Для нее – позор его взоры, ей унизительно его прикосновение. И ему хочется броситься на нее, ударить ее, убить, убить…
Но это уже не Мара. Это – Кэт перед ним, высокая, стройная, девственная, нетронутая. Она пришла к нему, как столько раз прежде, в этот его кабинет, когда все спит в доме, сказать ему еще раз, что любит его, что хочет только его, но никогда не отдаст ему своего тела. Он сквозь ее глаза видит ее душу. И прежняя вера, что с ней, только с ней возможно неиспытанное и неизведанное блаженство, что она, только она, темным вдохновением, понимает все тайные жажды его существа, опять заставляет его влечься к ней, говорит ей единственные невозвратные слова. И вот их лица, почти против воли, склоняются друг к другу и возникают те яростные поцелуи, которые делают губы окровавленными. Руки переплетаются в объятии, причиняющем боль, замыкаются, как кольца; они падают на пол, сжимая друг друга коленями. Они борются, как враги в лесу. Он заламывает ей руки, она кусает его, как кошка. Сдавленное дыхание переходит в вскрики. Вдруг, как по удару пружины, они вскакивают; она с разорванным платьем, с обнаженной грудью. Он бросается в кресло, она исчезает, как тень…
Видения действительности, видения прошлого кружатся, как хлопья за окном. Три женщины, сменяясь, наклоняют свои лица, то счастливые упоенные, то искаженные отчаяньем, то безумные, то презрительно-оскорбляющие. Он слышит слова ласк и ожесточенных упреков. Он хочет, он хочет всего: и этого счастья, и этой муки. Он кружится с этими женщинами в опьянительной пляске, то припадает к их обнаженным грудям, то закрывает глаза перед их занесенными ударами. Темп дьявольского вальса все учащается, и уже нет сил, и уже нет сил поспевать за ним.
Ветер сильно ударил в окно. Николай на миг очнулся. Провел рукой по лбу. Образы были так ярки, что он испытывал истому в руках, словно после телесного усилия. Или он серьезно простудился в дороге?
Вьюга стонала за окном свой чудовищный вальс. Ничего там не было видно, кроме месива из белых точек.
III
Перед Николаем стояла Кэт.
Он долго всматривался в нее, не зная, действительность это или опять одно из видений. Наконец, поверив, протянул к ней руки.
– Ты? ты пришла? Я ждал тебя. Только тебя!
Она покачала головой отрицательно.
Он опустился перед ней на колени. Он любил стоять перед ней на коленях и целовать ее дленные, тонкие пальцы. Он умолял ее:
– Поцелуй меня! Наклонись ко мне!
Кэт смотрела на него печальными глазами. Потом заговорила:
– Я пришла проститься с тобой. Я не могу быть с тобой. Я хотела любви безпредельной, безграничной. В тебе не нашлось такой любви. Моя любовь слишком велика для тебя; твоя для меня – слишком мала. Ах, любовь самовластна! Она требует, чтобы ей отдавались вполне. Она не берет половины. А ты нашей любви отдавал треть души, ровно треть, взвесив на весах!
Он уговаривал ее, прижимая свое лицо к ее пальцам.
– Кэт! Кэт! не говори мне так. Ничего не говори мне. Я устал, я изнемог. Я сам ничего не знаю. Дай мне быть с тобой, только быть, только чувствовать, что ты понимаешь мою душу!
Она отстранилась от него, высвободила свои руки.
– Твою душу? Да, я понимаю твою душу! Наблюдала ее два года. Ей надо всего понемногу. Немного моей любви, немного нежности моей сестры и немного страстности моей другой сестры. Ах, если бы хоть один раз ты пожелал чего-нибудь до конца! Пусть и не меня, но до конца, до предела! Ах, если бы даже ты посмел убежать от нас! Но ты проехался до станции и вернулся назад. Как, это на тебя похоже!
Она говорила жестоко и холодно. В ее голосе была повелительность высшего к низшему. Бесконечная тоска, бесконечная горечь, бесконечная обида наполняли душу Николая. Он все еще держал руки Кэт, но ему хотелось отвечать ей беспощадно и грубо.
– А что, если ты ошибаешься? – спросил он. – Что, если я умею любить, как никогда не любила ты? Но мне мало твоей души, чистой, ясной, кристальной! Мне мало твоего бесполого чувства! Я хочу и той нежности, и той страстности. Вы сами разрываете мою любовь, единую, живую, на три части и клянете малость и окровавленность лоскутов. Это мне – презирать вашу мелочность, вашу узость. Да, я вернулся, но я вернулся сказать вам, что больше не раб вам, что вы больше не властны надо мной.
Кэт улыбнулась надменно и сказала ему:
– Мне теперь все равно. Я больше ничего не хочу от тебя. У меня была мечта увидеть всю полноту любви. У меня была безумная мечта увидеть торжество любви надо всем, – над страстью, над жалостью, над условностями. Но ты не посмел отдаться своей любви ко мне, потому что тебе было страшно огорчить свою жену она, пожалуй, умерла бы с горя! Ты не посмел отдаться своей любви ко мне, потому что тебе жалко было расстаться с поцелуями моей другой сестры! И еще, – тебе мешали разные обстоятельства жизни! Так вот я освобождаю тебя ото всех клятв, которые ты мне расточал. Если я не могла отдать своего существа той любви, какой я искала, я отдам его той смерти, какой хочу. Прощай!