Сестры
Шрифт:
– Я родился в 1894 году, здесь в Оренбурге. Вот и считай.
– И всю жизнь здесь прожили?
– Нет, в семнадцатом году мы с женой Сарой уехали на Украину к ее родственникам. Там и жили до войны.
– А когда вернулись домой?
– Это длинная история. Вот, видишь, у меня на руке выколот номер?
Кац закатал рукав домашней куртки, обнажив руку по локоть. Чуть выше запястья виднелись синеватые цифры.
– Да, а откуда он?
– Во время войны нас с женой и маленькой дочкой немцы определили в концлагерь в Дахау, слышал о таком?
– Читал, и фильм смотрел.
– Тогда я не буду рассказывать, что они там делали с людьми, особенно
– А других родных у вас нет?
– В Польше жил мой двоюродный брат Михаил. Помнишь, я тебе рассказывал о семье Печенкиных, у которых было пять дочерей? Михаил был мужем старшей из них, Зои. В жизни иногда случаются странные совпадения. Вот и мы с Михаилом встретились после многих лет ни где-нибудь, а в Дахау, и даже попали в один барак. Он умер почти перед самым освобождением, а про его жену Зою нам так и не удалось ничего узнать.
– Может быть, она тоже выжила?
– Вряд ли. Михаил говорил, что она никогда не отличалась крепким здоровьем.
– Значит, вы один уцелели из всей семьи?
– Да, выходит, что так.
– А про остальных сестер Печенкиных вы ничего не знаете?
– Честно говоря, для меня это сложный вопрос. На мне «висит» неоконченное дело, связанное с завещанием дочерям Афанасия Печенкина. Я должен был после смерти моего отца сохранить его для них или их детей. Отца убили в семнадцатом, когда он пытался вывезти двух младших девочек из поместья в Беляевке. Так что, где само завещание, я не знаю. Но текст его я записал по памяти почти дословно, он до сих пор хранится у меня среди бумаг вон в том портфеле. Думаю, если завещание попало хотя бы к одной из сестер, то наследство уже получено. Хотя там весьма хитрое условие. Если тебе интересно, мы в следующий раз поговорим об этом. Что-то я сегодня себя неважно чувствую.
– Может, врача вызвать?
– Не нужно, я отлежусь, ты иди.
– Хорошо, дядя Яша.
Мать Леона стояла перед зеркалом и расчесывала волосы. Леон поймал себя на мысли, что не испытывает к матери никаких нежных чувств. Она работала учительницей французского языка в школе, в которой учились дети практически всех обитателей коммуналки. Это была худенькая, маленького роста женщина с тихим, совсем не педагогическим, голосом. Одевалась она всегда в костюм из серого твида и серую блузку. «Добрые» ученики сразу же окрестили ее «мышью». Часто после уроков ей приходилось «вкладывать» в головы не очень прилежных учеников французские глаголы. Мамы и бабушки лентяев, чувствуя вину за них, пекли блинчики и пирожки, несли соленья и банки с компотом. Сладкая и сытная жизнь прерывалась на каникулы, когда большинство детей разъезжалось по дачам и бабушкам. Леон принимал подношения как должное и не мог понять, почему мать так смущается и тяжело вздыхает, открывая очередную банку с вареньем.
– Леон, мы с папой идем в гости к родителям Кати Погодиной, ты пойдешь с нами?
– Что я там забыл?
– Не груби. Совсем не обязательно разговаривать со мной таким тоном.
Леон с тоской посмотрел на мать. «Какая же она все-таки занудная.» Как ему вообще не повезло с родителями. Скучные, вечно всем не довольные, они почти никогда
В комнату вошел отец, держа в руках начищенные ботинки.
– Люда, ты готова?
Мать достала из потертой бархатной коробочки браслет. Леон всегда удивлялся, откуда у его матери взялась такая красивая и явно старинная вещица. Как-то раз он спросил ее об этом. Отчего-то смутившись, она ответила, что это наследство.
Наконец родители ушли, и Леон с облегчением закрыл за ними дверь. Теперь он спокойно сможет дочитать взятого у Каца «Робинзона Крузо».
Вдруг в коридоре раздались чьи-то быстрые шаги и захлопали соседские двери.
– Леон, открывай, – голос Пашкиной матери был встревоженным. «Что– то случилось,» – пронеслось у него в голове, и он отодвинул дверную задвижку.
– Леончик, звони скорее в «скорую», дяде Яше плохо с сердцем.
Леон непослушными руками стал набирать номер неотложки. «Только бы он не умер, как же я буду без него?» – он вдруг отчетливо понял, кем для него стал этот мудрый старик.
Вызвав врачей, Леон бросился в комнату Каца. Там уже собрались почти все соседи.
– А, Леон, подойди ко мне, мальчик.
– Дядя Яша, выпейте лекарство, – он бестолково засуетился около больного.
– Подожди, сядь сюда. Я хочу, чтобы ты после моей смерти взял себе все мои бумаги и книги. Возможно, когда– то они тебе смогут пригодиться. Все самое интересное – в портфеле. Остальное – в книжном шкафу. Если надумаешь стать юристом, доброй тебе дороги, сынок.
Семен Яковлевич зарыл глаза и глубоко вздохнул. Леон заплакал. Кто-то обнял его за плечи и вывел из комнаты.
Хоронили старого адвоката всем «коммунальным миром».
Через неделю начались летние каникулы. Своей дачи у них не было, родни в деревне тоже. Каждое лето отец брал на заводе путевки в заводской лагерь под Куйбышевом на две смены. Отказаться Леон не мог, но отбывал эти смены как наказание, тихо протестуя против утренней зарядки и кислых щей в столовой. Но особенно его бесили вечерние «откровения». Он не хотел о себе ничего рассказывать, понимая, что на самом деле его серенькая, ничем ни примечательная жизнь никому не интересна. Противно было слушать, как каждый пытался приврать про себя что-нибудь этакое. Он не собирался придумывать себе дедушку – героя или брата – летчика ради того, чтобы стать «товарищем» на два месяца. И, хотя был одним из «ветеранов» лагеря, друзей так и не приобрел. Пионеры его не любили. Даже вожатые оставили надежду привлечь его к отрядным делам. Он не хулиганил, не дрался, никогда не участвовал в общих проказах. Леон читал. Почти единственный посетитель библиотеки, он «проглатывал» книжку за книжкой. Правда, выбор был не богат: в основном повести о той же пионерской жизни и сказки народов мира. Но ему повезло. Библиотекарем в лагере каждый год работала Анна Андреевна Анфимова. Жила она в комнатке рядом с библиотекой вместе с маленькой дочкой. Леон почти не обращал внимания на девочку, но иногда ловил на себе ее любопытный взгляд. Анна Андреевна привозила с собой из города томики Жюля Верна и Стивенсона. Леон часами сидел на скамейке под окнами библиотеки, погруженный в мир приключений. И ради этого он готов был ездить в лагерь снова и снова.